Страница 33 из 40
Илья Игоревич на секунду задержал взгляд на майоре у двери, затем едва заметно, но согласно кивнул. Сергей хмуро засопел, переводя тяжёлый взгляд с меня на полковника, но промолчал. Карты были разложены слишком убедительно.
— А теперь, — я слегка улыбнулся, ставя пустой стакан на подоконник, — мой первый вопрос. Что там с моей тысячей долларов?
Зорин криво усмехнулся, покачав головой:
— Отвечаю. Твою тысячу мы пустили в оборот. Вложили под твои же сентябрьские прогнозы. Ты заработал ровно пятьдесят процентов — пятьсот долларов сверху рычагом умножить на десять .. Мы со своей стороны зашли по закрытым каналам на десять тысяч, а на выходе получили пятнадцать. Пять тысяч чистыми за три месяца. Поздравляю, Пахомов. Результаты отличные. А теперь — что дальше?
Я мысленно выдохнул. Сработало. Историческая шпаргалка подтвердилась с точностью до миллиметра.
Пятьсот долларов чистыми. Десять годовых окладов инжинера. А поставь они ещё и на дальнейшее падение доллара — умножай на два, а то и на три.
— Ну так что, Пахомов? — Зорин мягко нарушил тишину, пристально наблюдая за моим лицом. — Правила ты установил сам. Теперь мой вопрос. Откуда?
Он сделал паузу, барабаня пальцами по столешнице.
— Откуда обычный шестнадцатилетний школьник из Хабаровска знает про доллар? Ты оперируешь закрытыми данными за тр месяца до того, как они лягут на стол министру внешней торговли. Как ты это объяснишь?
Дядя Серёжа у двери подался чуть вперёд. Для него этот ответ тоже был моментом истины.
Я понимал: вот она, та самая черта. Если сейчас начать про «прочитал в западной прессе» — Зорин не поверит. Никакой западной прессы в Хабаровске нет, и он это знает.Вернее есть но она в спецхране. А правду — настоящую правду — говорить нельзя. Ни ему, ни кому-либо ещё.
Я медленно повернулся от окна.
— На этот вопрос, Илья Игоревич, я отвечать не буду.
Зорин чуть приподнял бровь.
— Вот как.
— Именно так. И давайте я объясню — почему. Не из упрямства.
В кабинете повисла тишина.
— Сергей, выйди, — тихо сказал полковник.
— Я?.. — удивлённо переспросил майор.
— Да, — чётко повторил Зорин.
Сергей секунду помедлил, недовольно повёл плечами, но спорить со старшим по званию не стал. Бросил на меня тяжёлый взгляд — «ну погоди, шкет» — и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Мы остались вдвоём.
Зорин не торопился. Достал папиросу, не спеша размял, прикурил. Выпустил струю дыма в сторону и откинулся на спинку стула, разглядывая меня уже без всякой игры — спокойно, тяжело, по-настоящему.
— Ну вот мы и одни, — сказал он. — Свидетелей нет. Протокол не ведётся. Говори, Пахомов. Откуда ты всё это знаешь.
Я выдержал его взгляд.
— Я же сказал. Не отвечу. И теперь, когда мы одни, скажу почему — по-честному, без спектакля.
Я подошёл и сел напротив. Не как пацан перед полковником. Как один деловой человек напротив другого.
— Вы хотите знать источник. Я понимаю. Вы профессионал, вас мучает, что есть кусок информации, который вы не контролируете. Но подумайте на секунду, что будет, если я отвечу. Допустим, я выдам вам всё. Полностью. Откуда, как, почему. Что произойдёт дальше?
Зорин молчал, прищурившись сквозь дым.
— А произойдёт вот что. В ту же минуту, как вы узнаете источник, я перестану быть вам нужен. Зачем вам посредник, если у вас есть сам родник? Вы либо попытаетесь добраться до источника напрямую — и потеряете меня. Либо решите, что я слишком много знаю и стал опасен — и тогда, как вы сами только что любезно намекнули, мне «из этого кабинета живым не выйти». В любом раскладе я труп. Либо ненужный, либо опасный.
Я наклонился чуть вперёд.
— А пока вы не знаете источник — я живой. И ценный. Потому что родник — во мне. Прогнозы идут через меня, и только через меня. Это не упрямство, Илья Игоревич. Это единственная причина, по которой мне есть смысл сидеть тут с вами и пить ваш дрянной чай, а не лежать в земле где-нибудь под Хабаровском. Моя тайна — это моя жизнь. Буквально. Отдам тайну — отдам жизнь. Поэтому не отдам.
В кабинете стало очень тихо. Только тикали где-то ходики да потрескивала папироса в его пальцах.
Зорин смотрел на меня долго. Очень долго. А потом — медленно, с каким-то почти уважением — кивнул.
— А ты не дурак, Пахомов, — глухо сказал он. — Совсем не дурак. Большинство на твоём месте кинулись бы доказывать, выкладывать, лишь бы понравиться. А ты понял главное. — Он стряхнул пепел. — Что незнание — это твоя броня.
— Я понял главное, — спокойно поправил я. — Что мёртвый аналитик бесполезен. И что вам выгоднее, чтобы я был жив и работал, чем чтобы я был мёртв и нем. Так давайте на этом и построим. Я даю прогнозы. Вы делаете деньги и долю отдаёте мне. А откуда я знаю — это останется при мне. Навсегда. Считайте это страховым полисом. Моим. На жизнь.
Зорин долго молчал, потом затушил папиросу и протянул руку через стол.
— Договорились, Пахомов. Источник твой — при тебе. Я не спрошу.
Я пожал его сухую, крепкую ладонь, прекрасно понимая, что верить этому рукопожатию нельзя ни на грош. Он спросит. Обязательно спросит. Не сегодня — так через год. Не напрямую — так в обход. Будет копать, слушать, подводить людей. Такая у него работа, такая натура.
Но это меня не пугало. Потому что у меня было то, чего не было у него и не было ни у кого в этой стране.
Я знал финиш.
Сейчас он чувствовал себя хищником на вершине. Полковник, особая папка, вся мощь Комитета за спиной. Заяц, который несётся вперёд и не сомневается, что первым придёт к черте. А я смотрел на него и видел не грозного полковника КГБ, а человека, под которым через несколько лет рухнет всё. Папки, погоны, кабинеты, вся эта несокрушимая система — труха. Ветер развеет.
Мне не надо было его обгонять. Мне надо было просто дожить. Дотянуть до девяностого, до девяносто первого — когда заяц на полном ходу влетит в стену, которой для него ещё не существует, а я её уже видел.
Спешить было некуда.
Черепаха всегда обгоняет зайца. Не потому что быстрее. Потому что знает, где финиш.