Немолодая для дракона

Глава 72

Я сделала вид, что не заметила его, и тут же вошла в дом.

Не успела я прикрыть дверь, как она открылась. Джоан, которая ругалась с толпой, не осмелилась встать на пути дракона.

Я стояла у окна спиной к нему. Не потому, что боялась взглянуть. А потому, что боялась сдаться.

Потому что стоило бы обернуться, увидеть эти фиалковые глаза, в которых больше нет льда, а только мольба и боль… И я бы снова сказала «да».

А «да» сейчас – это не любовь. Это клетка. Даже если решётки позолочены, даже если ключи он держит не в кармане, а в ладонях, протянутых мне.

Он подошёл. Я чувствовала его тепло за спиной, как приближение грозы – неизбежное, тяжёлое, живое.

– Я получил твоё письмо, – сказал Ассандр. Голос – хриплый, будто он не спал с тех пор, как прочитал последние строки. – Я нашёл книгу. Страницу. Медальон… за тумбочкой. Всё, как ты написала. И я убедился, что ребёнка не было. Что это обман. Оказалось, она носила не ребёнка… а пустоту. Пустоту, завёрнутую в медальон Реджинальда.

Я не ответила. Просто сжала пальцы на подоконнике, пока костяшки не побелели.

– Она сидит в подвале, – продолжил он. – Полчаса назад она подписала документы на развод. Без споров. Без слёз. Потому что я сказал, что убью её, если она этого не сделает.

Тишина. Только дождик за окном – тихий, упорный, как моя решимость.

– Я пришёл за тобой, – прошептал Ассандр, а его голос приближался. Как тогда, в комнате. – Я пришёл просить прощения. За то, что не поверил. За то, что позволил тебе уйти. За то, что смотрел на тебя… как на угрозу, а не как на спасение.

Он сделал шаг ближе. Так близко, что я почувствовала его дыхание на своей шее. Чувствовала чешую на его запястье.

– Вернись, – сказал он. И в этом слове не было приказа. Только мольба. – Вернись ко мне. Не как целительница. Не как связь с Эммой. А как… ты. Аннабель. Женщина, которая спасла меня, когда я уже не верил, что меня можно спасти. Вернись ко мне как моя женщина.

Я обернулась.

И увидела его.

Не дракона. Не лорда.

Человека.

С глазами, полными слёз, которые он не позволял себе пролить полгода. С лицом, освобождённым от маски скорби. С руками, которые дрожали, когда он протянул их ко мне – не чтобы взять, а чтобы отдать.

– Нет, – глухо прошептала я.

– Твоему дару нужна клетка, – сказал он тихо, но твёрдо. – В одном Реджинальд был прав. Он не давал тебе тратить себя на других. Он берёг тебя. Ты не умеешь говорить «нет», моя девочка. Ты готова помогать всем. Но так нельзя. Ты убиваешь себя. И я это вижу! Твой муж держал тебя в клетке, потому что им руководил эгоизм. Он хотел, чтобы дар принадлежал только ему. А я… Я готов стать клеткой для дара, чтобы спасти тебя от тебя же самой.

– Мне не нужна помощь. Я неплохо справляюсь и самостоятельно, – я постаралась выдавить улыбку.

– Я так же упрямо твердил, что не надо меня трогать, – прошептал Ассандр, и в его голосе прозвучала горечь. – Как ты сейчас. Мы с тобой похожи. И я знаю, что тебе кажется, будто ты права. Но ты не права.

Я смотрела на него.

И впервые за всё это время понимала, что не готова отдавать свою маленькую свободу.

– Я счастлива здесь. По-своему. У меня есть окно, из которого видно небо, а не чужие портреты.

У меня есть деньги, заработанные моей болью. И у меня есть право сказать «нет» – даже если мир рухнет, – сказала я, хотя в груди было пусто, как выжженная земля после пожара. – У меня есть дом. Есть работа. Есть люди, которые нуждаются во мне. Я… свободна.

Он резко рассмеялся – горько, безрадостно.

– Счастлива? – переспросил Ассандр, и в его голосе вспыхнула ярость. – Ты выглядишь ужасно. Больной. Измученной. Истощённой до дна! Передо мной женщина с мёртвыми глазами! Ты вот-вот упадёшь в обморок! Разве я могу оставить тебя здесь в таком виде? Нет!

Ассандр шагнул вперёд, обнял меня – не как собственник, а как тот, кто боится, что я рассыплюсь у него на руках.

Я закрыла глаза.

Чувствовала его тепло. Его боль. Его страх – за меня.

И вдруг поняла: он не хочет запереть меня.

Он хочет сохранить.

Но сохранить – не значит спасти.

Потому что спасение начинается не с клетки.

Оно начинается с выбора.

– Нет, – сказала я, отстраняясь. – Я не вернусь. Потому что если я вернусь – я снова стану тенью. Тенью рядом с твоей болью, твоей дочерью, твоим домом. А я… я хочу быть светом.

Я смотрела на него.

И впервые за долгое время почувствовала – не надежду.

А страх.

Страх перед тем, что он прав. Что я уже не человек – только сосуд, полный чужой боли.

Я чувствую её на языке – горькой, как пепел. Она давит в груди, будто я глотнула свинца. Каждый вдох – не мой. Каждый выдох – чужой стон.

А еще я чувствовала, что он прав.

Что я снова готова сказать «да»… даже если это значит – снова потерять себя.

Но потом вспомнила:

Я уже ушла.

Я выбрала свободу. И пусть я больна, истощена, измучена – но я свободна.

– Нет, – сказала я. Тихо. Твёрдо. – Я не вернусь. Я счастлива здесь. По-своему. Я помогаю людям. Я зарабатываю. Я… живу.

Ассандр посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Потом тихо, почти с отчаянием:

– Ты выглядишь несчастной. Твои глаза – как пепелище после пожара. Ты дрожишь, даже когда тепло. Ты не ешь. Ты не спишь. Я вижу это по твоим глазам. У тебя черные тени под глазами. Ты просто… держишься. И я не могу смотреть, как ты умираешь на глазах – по капле, по вздоху, по слезе, которую не проливаешь.

– Это моя жизнь, – ответила я. – И я имею право распоряжаться ею, как хочу. Даже если это значит – умирать медленно. Даже если это значит – быть одинокой. Но быть свободной.

Он не ответил.

Только сжал мои руки – так, будто хотел влить в них своё тепло, свою силу, свою жизнь.

А потом – отпустил.

Медленно. Осторожно.

Как будто отпускал птицу, которая уже забыла, как летать…

Но всё равно выбрала небо.