Страница 96 из 113
Глава 71
Утро началось с тишины.
Той самой, что бывает только после бессонной ночи, проведённой в объятиях чужой боли. Я проснулась с комом в горле – не от слёз, а от остатков чужого отчаяния, которое ещё не до конца выветрилось из моей души.
Тишина была мягкой. Дом Джоан пах свежим хлебом и лавандой, а за окном пели птицы, будто не знали, что в этом мире бывает боль, которую не вылечить ни зельем, ни временем…
И тогда – звонок.
Не стук. Не зов.
А мольба.
Женщина в чёрном платке, с глазами, выжженными горем, стояла на пороге. Её племянник – двенадцатилетний мальчик – не вставал с постели с тех пор, как умерла мать. Он не ел. Не пил. Просто лежал, глядя в потолок, будто пытался найти там её лицо.
Я пошла.
Не потому что хотела. А потому что не могла не пойти.
Я вошла в их дом, села у кровати, взяла его худую руку – и впустила дар.
Боль мальчика была тихой, но глубокой – как колодец без дна. Она пахла вербеной и домашним пирогом. То, чего больше не будет в его жизни. Маминым пирогом. Как умела готовить только она. Он не плакал. Он просто перестал верить в то, что в этом мире есть ради чего жить.
Я забрала это. Всё. До последней капли.
И когда он впервые за месяцы прошептал: «Мама…» – я поняла: это того стоило.
Но правильно ли я поступаю?
Я забрала его боль – как долг. Но впервые подумала: а не краду ли я у него право на горе? Может, ему нужно было плакать? Может, я не исцеляю – я просто отнимаю у людей их право быть сломленными? Ведь это тоже часть жизни. Часть пути. И из этого рождается внутренняя сила.
Я вышла из дома, держась за стену. Ноги подкашивались. В ушах звенело. В горле – хрип, будто я снова пела песню, которой больше нет.
Через две улицы возле дома я увидела толпу.
Не десяток. Не два.
Целую улицу.
Люди стояли плотно, как на ярмарке, только вместо смеха – отчаяние. Вместо корзин с яблоками – сложенные руки, молящие взгляды, глаза, полные надежды… и страха.
– Она вернулась! – закричала женщина в переднем ряду. – Она здесь!
– Моя дочь умирает! – завопил мужчина, вырываясь вперёд. – Уже третий день не дышит! Только сердце бьётся! Пожалуйста!
– А мой муж! – перекричала его другая просительница. – Он смеётся по ночам! Говорит, что видит мёртвых! Он не видит живых, но видит мёртвых! Он рехнулся от горя! Спасите его!
Я подняла руку.
– Пожалуйста… – хрипло сказала я. – Я помогу. Но… только троим в день. Больше я не вынесу. Мой дар… он не безграничен. Он берёт всё – и оставляет меня пустой. Если я возьму больше – я умру. И тогда помощи точно не будет…
Толпа замерла.
На миг.
А потом взорвалась.
– Три?! – закричал тот самый мужчина, что говорил про дочь. – Это же смех! Я пришёл из самого Силвервейна! Тридцать миль пешком! А ты говоришь – три?!
– А я неделю назад родила мёртвого ребёнка! – зарыдала женщина, прижимая к груди пелёнку. – И теперь не могу плакать! Не могу! Как будто внутри лёд! Вылечи меня! Прошу!
– Вы что? Ополоумели! – закричала Джоана, выходя к толпе. – Вы что? Ослепли? Вы не видите, что бедняжка на ногах еле стоит? Что вы за изверги!
– Тебе легко говорить! – вдруг выкрикнул кто-то из толпы. Голос – грубый, полный ярости. – В твоей жизни уже случилось чудо! А у нас – только боль!
Я обернулась.
Это был высокий мужчина лет сорока, с лицом, иссечённым морщинами от бессонных ночей. Его жена стояла рядом, держа за руку маленького мальчика с бледным, как мел, лицом.
– Ты уже получила помощь! – кричал он, сжимая кулаки. – А мой сын… мой сын умрёт, пока она будет милостиво, как королева, выбирать, кому сегодня дарить жизнь!
– Сегодня мистер Стоун и миссис Шаргот! – объявила Джоана, доставая список. – Есть такие?
Мужчина сделал шаг вперёд, и в его глазах вспыхнула не просьба – проклятие.
– Я проклинаю тебя! – вырвалось у него. – Пусть твой дар обратится против тебя! Пусть каждый, кого ты исцелишь, станет твоим проклятием! Пусть ты никогда не найдёшь покоя, пока не умрёшь от чужой боли!
А когда ты умрёшь – никто не придёт плакать. Потому что ты заберёшь все слёзы с собой.
Я пошатнулась.
Не от слов. От правды в них.
Но тут вперёд вышла Джоан.
Маленькая, седая, в домашнем платье и фартуке, она встала между мной и толпой, как щит.
– Вы что, озверели?! – крикнула она, и в её голосе звенела сталь. – Она же человек! Не богиня! Не фонтан чудес! Она каждую ночь плачет чужие слёзы! Вы думаете, ей легко? Вы думаете, она не страдает?
– А мы?! – снова закричал мужчина, и теперь в его голосе была не злоба – отчаяние. – Кому-то уже дали чудо! А нам – очередь на месяц вперёд! А мой сын… он не проживёт и недели!
Он опустился на колени. Его жена рыдала, прижимая ребёнка к груди.
– Тоже мне! Королева! Милостивая! Ага! Щас! – прошептал он, и слёзы катились по его щекам. – Ты выбираешь, кому жить… А мы – кто для тебя? Пыль?
Я не могла говорить.
Не могла дышать.
Я просто стояла, чувствуя, как толпа давит на меня не телами – виной.
И в этот момент – скрип колёс.
Все обернулись.
По улице Милосердия, будто раздвигая толпу одним своим присутствием, медленно катилась чёрная карета. Не просто карета – экипаж лорда Эштона. Лакированный, с гербом на двери, запряжённый парой вороных, чьи гривы блестели, как ночь.
Толпа замерла.
– Ну конечно! – крикнул кто-то с горечью. – Богатеев – в первую очередь! Они же деньги платят! А нас, бедняков, как придётся!
– Продажная тварь! – снова выкрикнул мужчина, и в его голосе не было уже ярости – только боль. Такая же, как у меня.
Карета остановилась.
Дверца открылась.
И вышел он.
Ассандр Эштон.
В тёмно-синем плаще, с лицом, осенённым скорбью, но уже не мёртвым. Его фиалковые глаза искали меня – не как лорд, не как дракон, а как человек…
Но воздух вокруг него дрожал. Не от холода. От силы. От того, что даже толпа, озверевшая от отчаяния, замерла – как стадо перед тенью хищника.
Он прошёл сквозь толпу.
Люди расступались, как перед призраком.
Он не смотрел на них. Не слушал их крики. Он смотрел только на меня.
Я стояла. Не могла говорить. Не могла дышать.
И вдруг поняла: клетка не исчезла. Она просто поменяла форму.
Раньше она была из золота. Теперь – из благодарности.
А вот и хозяин моей прежней клетки. Собственной персоной.