Немолодая для дракона

Глава 64

Я вошла в свою комнату и захлопнула дверь так тихо, будто боялась разбудить собственные мысли – но они кричали внутри.

Не шёпотом, не вздохом, а настоящим, надрывным криком, который рвался из глубины, где живёт интуиция, та самая, что никогда не ошибается, даже когда разум упрямо цепляется за надежду.

Медальон.

Те самые змеи, пожирающие друг друга за хвосты, будто вечно голодные и вечно сытые одновременно.

Тот самый артефакт из коллекции Реджинальда, который он прятал под тройным замком и называл не «редкостью», не «сокровищем», а «не для глаз».

Он не украшение. Он – ловушка.

Я подошла к окну. За стеклом – дождь. Тонкий, холодный, безжалостный, как правда, которую никто не хочет слышать, потому что правда редко бывает удобной, а чаще – разрушительной.

А внутри дома – хаос.

Слуги метались по коридорам, как испуганные птицы, выпущенные из клетки в шторм. Где-то звенел поднос, разбиваясь о мраморный пол. Кто-то плакал. Кто-то кричал: «Доктора! Быстрее!»

Издалека доносился стук колёс – не одна карета. Две. Может, три.

Они везли не помощь.

Они везли мой приговор.

Кровь – подделка.

Беременность – иллюзия.

А медальон – кукловод, который тянет за нити, заставляя всех играть в пьесу под названием «Бедная мать, потерявшая ребёнка».

Но у меня не было доказательств!

Только пыльные книги, в которых ни слова о змеях, ни намёка на артефакты, способные создавать видения. И один опус, написанный так, что сам чёрт ногу сломит!

Только воспоминания о коллекции мужа – о том, как он с благоговением вынимал этот медальон из шкатулки, чтобы похвастаться удачным приобретением.

"Бесценная вещица, моя птичка!", – усмехался он.

Сейчас это звучало как насмешка!

Мой голос – теперь не дар, не песня, не лекарство. Он – хриплый, уродливый скрежет, похожий на звук ржавого замка, который уже не открыть.

Каждый раз, когда я пытаюсь говорить, в горле встаёт ком – не от слёз, а от того, что внутри всё ещё живёт чужая боль, которую я не могу отдать обратно.

Дверь тихо открылась.

Амбросс вошёл, как тень, которую выгнали из света. Его лицо – белее мрамора. Глаза – опущены. Руки дрожат, хотя он держит их за спиной, как истинный дворецкий, который даже в аду сохранит достоинство.

– Мадам… – прошептал он, и в этом шёпоте не было тревоги.

Я уже понимала. Это был конец.

– Ребёнок… потерян, – произнёс он, осматриваясь.

Я замерла.

Не от горя.

От ярости.

От того, как легко ложь становится правдой, если в неё верят достаточно людей.

– Амбросс! – вырвалось у меня, и я схватила его за рукав, будто он мог уплыть, как последняя доска в бурю. – Она сама мне показала панталоны перед тем, как устроить спектакль! Это может быть даже не её кровь! Её осматривали? Настоящим кристаллом? Магией? Или просто поверили на слово, как дураки?

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Доктора проверили. Кристаллом. Ребёнка… нет. Когда захотели осмотреть более детально, она забилась, заметалась, зарыдала… и не дала себя осмотреть. Сказала: «Не трогайте меня! Вы убьёте то, что осталось!» Они… поверили. Что это – шок. Что это – скорбь матери.

Я сжала зубы так, что заскрипели. Вот они, врачи! Доктора, которым проще потерять пациентку, чем нарушить правила этикета!

– Амбросс… Хоть ты мне веришь? – с надеждой спросила я, глядя в глаза дворецкому. – Она сама устроила это представление! Дело в медальоне! Со змеями. Я видела его в коллекции моего мужа! Он не обычный! Я чувствую это! Но я ничего не могу найти! Ни в одной книге! Ни одного упоминания!

Он поднял на меня взгляд.

В его глазах – не сомнение.

Не вежливое сочувствие.

А вера.

Твёрдая, как сталь. Тихая, как клятва.

– Я вам верю, мадам, – сказал он почти свято. – Я верю, что вы бы никогда не причинили зло лорду Эштону. Ни ему. Ни ребёнку. Ни даже… ей. Но… как видите… – он сделал паузу, и голос его дрогнул, – …сейчас он потерял надежду. Он сидит в детской. Смотрит на колыбельку. И молчит. Так же молча, как после смерти Эммы.

Я отпустила его рукав.

Подошла к зеркалу.

Посмотрела на своё отражение – сорокалетнюю женщину с хриплым голосом, с пылью на пальцах и пустотой в груди, где раньше жила надежда.

И поняла. Это всё. Конец. Точка.

Мне казалось, что счастье, словно отблеск, мелькнуло в моей жизни и… всё вокруг снова погрузилось во тьму.

Я больше ни секунды не хочу оставаться в этом доме.

Не потому что боюсь.

А потому что не вынесу.

Не вынесу его взгляда – того самого, что говорит: «Ты снова разрушила моё чудо».

Не вынесу, как он будет смотреть на меня – не как на спасительницу, а как на убийцу надежды. И ведь ему ничего не объяснишь… Сердце, способное любить так, что света белого не видит, откажется слушать голос разума.

А я…

Я не вынесу, как он будет молчать, сидя в той самой комнате, где ещё вчера мечтал о будущем, подбирая обои и игрушки для ребёнка, которого никогда не было.

Я хотела уйти.

Побыстрее.

Пока он не вышел из детской.

Пока не увидел меня.

Пока не сказал: «Ты… зачем?».

– Амбросс, – прошептала я, уже направляясь к шкафу, – приготовь моё платье. То, в котором я приехала. Я уезжаю.

– Куда? – спросил дворецкий, испугавшись.

– Куда-нибудь, – прошептала я. – Подальше от этого проклятого дома.

– Мадам, – выдохнул Амбросс. – Вы торопитесь! Не стоит так поспешно принимать решения… Прошу вас, останьтесь! Я уверен, что лорд Эштон поверит вам, если вы ему все расскажете как есть.

– Я не хочу оправдываться. Я всю жизнь оправдывалась! Хватит! Я устала кому-то что-то доказывать… – простонала я, пряча лицо в руках. – Я просто устала, Амбросс… Я просто очень устала от всего этого… К тому же…

Я подняла глаза на дворецкого.

– Он уже не поверил! – вырвалось у меня, и в горле встал ком, будто кто-то сжал его изнутри. – Он смотрел на меня… как на призрак. Как на тень, которая мешает ему видеть своё чудо.