Страница 52 из 113
Глава 46
– Папа! Папочка! – звонко, по-детски радостно крикнула «Эмма», вырвав руку из ладони Реджинальда и бросившись вперёд.
Только сейчас я увидела лорда Эштона.
Лорд Эштон замер.
Не от радости. Не от надежды.
От шока.
Он стоял, как окаменевший, глядя на девочку, которая бежала к нему – живая, настоящая, в белом платьице, с развевающимися светлыми волосами и фиалковыми глазами, полными слёз. Она обвила его ноги руками, прижалась щекой к его колену и повторила, уже тише, с дрожью в голосе:
– Папа… я так скучала…
В холле повисла тишина. Даже часы, казалось, перестали тикать.
Амбросс застыл у колонны, побледнев как мел.
– Папа! Папочка! – звонко, по-детски радостно крикнула «Эмма», вырвав руку из ладони Реджинальда и бросившись вперёд.
Лорд Эштон замер.
Не от радости. Не от надежды.
От шока.
Он опустился на колено, дрожащей рукой коснулся её волос. Его пальцы, покрытые тусклой чешуёй, будто боялись обжечь её. В глазах – не вера, а мольба о вере.
Эмма раскинула руки, но лорд Эштон не обнял её. Не прижал к груди. Он медленно поднялся, отступил на шаг и заглянул ей в глаза – прямо, безжалостно, как дракон, выжигающий ложь взглядом.
– Если ты – моя Эмма… – начал он, голос дрожал, но не от слабости, а от напряжения, – …то скажи мне: что мы прятали в «Тайной Пещере Улиток» в день твоего пятого дня рождения?
Девочка не задумалась ни на миг.
– Твою старую печать, – ответила она, и в её голосе прозвучала та самая, детская шаловливость, которую он помнил. – Ты сказал, что она слишком важна для стола, но слишком скучна для шкатулки. А улитки её не тронут. Мы закопали её под самым большим камнем. Ты даже пообещал, что вернёшься за ней… когда я вырасту.
Лорд Эштон побледнел. Его пальцы сжались в кулак. Это знали только они. Никто больше. Никогда.
– А… как звали мою первую лошадь? – спросил он, уже не пряча дрожи в голосе.
– Гроза, – без запинки ответила «Эмма». – Ты хотел назвать её «Буря», но я сказала, что «Гроза» красивее, потому что в ней есть «роза». Ты тогда рассмеялся и сказал: «Ты права, звёздочка моя».
Слово «звёздочка» ударило в сердце Ассандра, как удар молота по стеклу.
– А… – он сглотнул, будто проглатывая собственный страх, – …что я сказал тебе… в последний раз перед сном?
Девочка подняла на него фиалковые глаза. В них не было слёз. Была… любовь. Тёплая, глубокая, почти взрослая.
– Ты сказал: «Спи, моя Эмма. Завтра будет новый день. И я буду рядом. Мы вместе поставим верхушку на ёлку, и будет праздник!». – Она сделала паузу, потом тихо добавила: – А потом поцеловал меня в лоб и погладил по волосам. И вышел. Я так и не услышала, как ты спустился по лестнице…
Лорд Эштон пошатнулся.
Он схватился за перила, чтобы не упасть.
В его глазах – не просто вера.
Чудо.
– Эмма… – выдохнул он, и слёзы, которых он не проливал полгода, хлынули рекой. – Ты… ты действительно вернулась…
Он шагнул к ней. Руки дрожали. Он хотел обнять. Хотел прижать к себе. Хотел убедиться, что это не сон, не галлюцинация, не очередная пытка его вины.
А я… я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Это был конец.
Лорд Эштон медленно опустился на одно колено. Его рука – та самая, что носила чешую скорби – дрожала, когда он коснулся её волос. Он смотрел на неё, как человек, увидевший чудо после долгих лет во тьме. В его глазах – не осторожность, не сомнение. Только боль, растаявшая в слезах.
– Эмма… – прошептал он, и в этом слове было всё: любовь, вина, отчаяние, надежда. – Ты… вернулась?
– Да, папа! – улыбнулась она, и улыбка была такой же, как на портрете над камином. – Я вернулась. Навсегда.
Реджинальд стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его лицо сияло самодовольством. Он победил. Без криков, без угроз. Просто привёл «дочь» – и всё рухнуло. Вся моя защита. Вся моя ценность. Весь смысл моего присутствия здесь.
Я отступила назад, в тень коридора.
«Всё кончено», – подумала я. – «Он больше не нуждается в женщине, которая говорит с призраками. У него теперь есть настоящая дочь. Живая. Теплая. Настоящая».
Меня охватил ужас. Не за себя. За него.
Потому что это не могло быть правдой.
Это было слишком… идеально. Слишком гладко. Слишком по сценарию Реджинальда.
– Я не хочу возвращаться домой, – прошептала я, глядя на эту сцену, будто в театре. – Я не переживу это снова. Клетку. Молчание. Подчинение. Контроль…
– Мадам… – тихо произнёс Амбросс, подойдя ко мне сзади. Он всё понял. Всё. Он видел мой страх. Он знал, что я не лгу. И он знал, что сейчас происходит нечто ужасное. – Не уходите. Пока не поздно. Хозяин… он не в себе. Он сломлен. Он готов поверить во что угодно, лишь бы снова увидеть её.
– У Реджинальда, наверное, есть на примете редкость, которую за деньги не купишь, – прохрипела я, возвращаясь в свою комнату. – Только за помощь. Видимо, у кого-то горе. И он хочет обменять исцеление на эту вещицу. Он всегда так делал. Когда деньги оказывались бессильными.
Амбросс кивнул. Его лицо стало решительным.
– Я пойду к хозяину. Попробую…
– Нет! – вырвалось у меня. – Не сейчас! Он не услышит! Он…
Но Амбросс уже ушел. Решительно. Словно верный рыцарь. Он шел заступаться за меня.
И тут воздух в холле задрожал.
Не от радости. От ужаса.
Передо мной, между мной и лестницей, появилась она.
Настоящая Эмма.
Полупрозрачная. Светящаяся. С глазами, полными паники.
– Это – не я! – прошептала она, и её голос звучал прямо в моей голове, дрожащий, как струна перед разрывом. – Это – чудовище! В моём облике!