Страница 91 из 101
Я включил передачу и съехал со стоянки, шины выплёвывали гравий за нами. Мы заехали в несколько мест по пути к дому. Шэдоу купила новую лампу для спальни и пару ковриков, которые, по её словам, были «достаточно уродливыми, чтобы быть очаровательными». Я взял новые щётки стеклоочистителя, торцевой ключ, которого мне не хватало с первой недели, и тяжёлый брезент — на всякий случай.
Когда мы остановились за бензином, она исчезла в магазинчике и вернулась с пачкой Twizzlers и тёплой банкой холодного кофе, которую протянула мне.
— Знаешь, — тихо сказала она, когда мы снова были в дороге, — тебе не обязательно так стараться быть несчастным.
Я не посмотрел на неё. Просто сжал руль крепче и смотрел, как город сжимается за нами в зеркале заднего вида.
— Я не стараюсь, это легко.
Она не ответила.
Грузовик добрался до участка со стоном и дрожью, будто знал, что это место в конце концов похоронит его. Я припарковал его рядом с трейлером, двигатель тикал, остывая. Шэдоу откинула голову на спинку сиденья, глаза закрыты, рот приоткрыт достаточно, чтобы я видел размазанное красное пятно от сока Twizzlers в уголке её губ.
— Ты выглядишь так, будто тебе здесь место, — сказал я, прежде чем успел остановиться.
Она приоткрыла один глаз.
— В грузовике?
— Во всём этом.
Она долго смотрела на меня.
— Не говори такого, Аттикус. Если только ты не имеешь это в виду.
Дверь скрипнула, когда я вышел и захлопнул её за собой, звук эхом разнёсся по деревьям, как выстрел. Она последовала через секунду, потянувшись руками над головой, позвоночник выгнулся, толстовка задралась достаточно, чтобы мелькнули синяки, которые я оставил прошлой ночью — побледневшие, но всё ещё болезненные на вид.
Я нашёл её немного позже с молотком в руке и кучей разномастных рам, разбросанных по полу.
— Думала, ты ненавидишь это место, — буркнул я.
Она посмотрела на меня через плечо, гвоздь зажат между зубами.
— Я не ненавижу его.
Я подошёл ближе, глядя, как она держит кривую маленькую картину с каким-то штормовым побережьем. Выглядело так, будто это нарисовал ребёнок или человек на полпути к нервному срыву.
— Повесишь это — стоимость этого места рухнет.
Она фыркнула.
— В этом месте нет стоимости, Аттикус. В этом и смысл. Оно наше.
Слово застряло у меня в горле — острое и тяжёлое. Она не стала ждать ответа — просто повернулась обратно к стене и забила гвоздь тремя сильными ударами.
Я смотрел, как она вешает картину с какой-то кривой благоговейностью. Это место больше не было скелетом. У него появились вены. Появилась кровь. На нём были её отпечатки пальцев.
И мои — везде.
— Продолжишь так смотреть на меня — начну брать арендную плату, — сказала она, снова взглянув через плечо.
Я прислонился к дверному косяку и закурил, мне нужно было чем-то занять руки, кроме как притянуть её к себе.
Она перешла к следующей раме — старому полароидному снимку граффити из какого-то переулка в центре, который я узнал. Она пристроила его рядом с фотографией, купленной в секонд-хенде, — две руки почти соприкасаются. Без всякой логики.
— Ты когда-нибудь делала это раньше? — спросил я, дым медленно вился изо рта.
— Что, вешала картины?
— Делала место своим.
Она замерла. Её плечи поднялись и опустились в пожатии плеч, слишком тяжёлом для такой тихой комнаты.
— Нет.
Я кивнул, глядя на стену, которую она только что присвоила. Картины были кривыми. Неровными. Несовершенными. Я никогда не видел ничего более красивого — или более трагичного.
— Ты собираешься помогать, — спросила она, — или просто торчать и судить?
— Я хорош в том, чтобы торчать.
Она ухмыльнулась и протянула мне раму.
— Тогда попробуй быть хорошим в этом.
Это была фотография ржавого грузовика, брошенного в поле. Красная краска, выцветшая на солнце, той же формы, что и тот, который я купил. Я смотрел на неё дольше, чем следовало, затем нашёл место над выключателем и забил её туда.
Она подошла сзади и поправила её, коснувшись моей руки костяшками — мягко, медленно.
— Вот.
Гостиная была тусклой, шторы наполовину задёрнуты, золотой свет сочился сквозь щели и растекался по паркету. Динамики тихо потрескивали под какой-то басовитый, медленный тёмный вейв-микс, который Шэдоу поставила с телефона и оставила на повторе.
Она была в центре комнаты, босиком, волосы распущены, в одной из моих старых футболок — тонкой, растянутой, едва прикрывающей задницу. Рукава свисали ниже костяшек. Она небрежно закатала их, кружась, позволяя биту тащить её, куда ему хочется. Её смех не был громким, но он был сбивчивым, безрассудным, будто если она перестанет двигаться, то вспомнит всё, что мы пытались забыть.
Я сидел на диване, курил почти потухшую сигарету и смотрел на неё так, будто она была единственным, что удерживало меня на этом, блядь, полу. Мои глаза прослеживали изгиб её позвоночника, когда она поворачивалась, край обнажённого бедра, мелькнувшую кожу, когда футболка задиралась. Мне следовало отвернуться. Сделать что-то ещё, что угодно. Но я не мог.
Песня сменилась, бас загудел тяжелее, будто он слышал, что копошилось у меня в груди. Я снова поднёс сигарету к губам, медленно затянулся и позволил дыму выйти через нос. Она двигалась в такт, руки вверх, бёдра покачивались, будто она танцевала для себя, а не для меня — но я знал лучше.
Она повернулась и встретила мой взгляд. На мгновение она замерла.
Я слегка раздвинул ноги на диване, позволил руке опуститься к моему члену, твердеющему под джинсами. Мои пальцы надавили на деним, вдавливаясь.
Она смотрела, её рот слегка приоткрыт, а затем она подошла, не отрывая взгляда, её босые ноги бесшумно ступали по полу, как у призрака. Моего призрака. Того, которого я притащил с улицы и не отпустил с тех пор.
Она опустилась на колени между моими ногами и потянулась к моему ремню.
— Ты так и будешь продолжать так смотреть, — прошептала она, — или скажешь мне, чего хочешь?
— Ты и так, блядь, знаешь.
Она расстегнула пряжку ремня, дернула молнию вниз с резким шипением, когда мой член выскочил наружу — твёрдый и ноющий.
— Блядь.
Я опустил руку и запутал пальцы в её волосах, достаточно, чтобы она почувствовала вес. Она наклонилась вперёд, её язык скользнул, проводя по нижней стороне, будто она пробовала на вкус каждый дюйм того, что она со мной сделала. Мои бёдра дёрнулись.
— Шэдоу… — предупредил я.