Волчий вой (ЛП)

Она права.

29

Лира

Шэдоу не сказала, куда идёт, но я последовал за ней. Она быстро пересекла поляну, обхватив себя руками, дыхание резкое на холодном воздухе. Домик Гейба стоял тихо — дым не поднимался из трубы, в окнах не было света. Он должен был уже выйти — проверить ловушки или торчать над нами на кухне.

Я понял, что что-то не так, ещё до того, как мы пересекли поляну.

— Шэдоу, — сказал я раз, просто чтобы увидеть, посмотрит ли она на меня. Она не посмотрела.

Я держался близко за ней, холод впивался в мою куртку. Когда мы добрались до двери Гейба, каждый мускул в моём теле был напряжён.

Она постучала раз. Никакого ответа. Она попробовала ручку, и дверь открылась с мягким скрежетом.

— Гейб?

Он сидел, сгорбившись, на маленьком диване у окна, укутанный в одеяло, которое выглядело слишком тонким для зимы. Его кожа имела сероватый оттенок, руки были чудовищно бледными. Когда его глаза открылись, они едва сфокусировались.

— Я в порядке, — пробормотал он.

— Ты замёрз, — сказала Шэдоу, опускаясь на колени рядом с ним.

Я подошёл к печи, проверил старую топку, сложил растопку, чиркнул спичкой. Пламя разгоралось сначала медленно, затем устойчиво.

Он звучал тише, чем я когда-либо слышал его. Я засунул в печь больше дров, чем нужно, просто чтобы занять руки.

Комната теплела по частям.

Шэдоу коснулась его лба.

— Ты не ел. Ты сегодня что-нибудь принимал? Воду? Суп?

Он покачал головой.

— Всё на вкус как дерьмо теперь. Неважно, что я пробую.

Она с трудом сглотнула.

— Ты должен есть. Ты не можешь просто сдаться.

Он пошевелился под одеялом и попытался приподняться. Я видел, как дрожат его руки, ещё до того, как он поднялся наполовину. Шэдоу хотела помочь ему, но он отмахнулся.

— Мне нужно встать, — пробормотал он. — Сидеть здесь весь день ничему не помогает.

Он поставил ноги на пол, упёрся руками в диван и попытался встать. Его ноги подкосились мгновенно.

Шэдоу ахнула. Я поймал его, прежде чем он упал на пол, руки сомкнулись под его руками. Его вес поразил меня. Раньше он казался крепким. Теперь он казался лёгким — так, что что-то в моей груди сжалось.

— Полегче, старик.

Он схватил меня за предплечье, его хватка была слабой, но упрямой.

— Отпусти, пацан.

Я продолжал удерживать его, пока он пытался вырваться, но усилие только ухудшало его дыхание.

— Аттикус, — сказал он снова, твёрже. — Отпусти.

— Нет, ты не можешь стоять. Сядь.

— Я сказал, я в порядке.

— Ты не в порядке.

Шэдоу стояла, наблюдая за нами, её руки висели в воздухе, будто она не знала — вмешаться или отступить. Комната казалась маленькой, слишком тёплой от огня, слишком холодной по краям.

Когда его ноги снова подкосились, я опустил его обратно на диван, не отпуская, пока он не сел полностью. Он посмотрел на меня — не разочарованно, а устало, так, что это резало глубже любых его слов.

— Ты не сможешь удержать меня, даже силой. — Он подарил Шэдоу маленькую, усталую улыбку. — Это жизнь, милая. Мы не можем пропускать части, которые нам не нравятся. И смерть… — Он замолчал, грудь поднялась с усилием. — Смерть всегда включена, как бы мы ни пытались её оттолкнуть.

Она прижала руку ко рту, и по её лицу потекли слёзы.

— Хватит, — рявкнул я. — Не говори так. Ты не имеешь права просто лечь и…

Он слабо поднял руку.

— Аттикус. Расслабься. Я просто говорю правду.

— Ты ведёшь себя так, будто всё уже кончено.

— Иногда так и есть.

Шэдоу медленно встала, её глаза покраснели.

— Хватит. Хватит думать только о себе. Он болен. Он устал. А ты злишься, потому что не хочешь иметь дело с реальностью.

— Это не…

— Да, это так, — огрызнулась она. — Ты злишься, потому что не можешь это исправить. Потому что не можешь исправить его.

— Я пойду за дровами.

Я не стал ждать ответа ни от одного из них. Я вышел на холод, дверь закрылась за мной. Мир проглотил все звуки.

— Заткнись.

Он умирает. Она ускользает. А ты всё ещё притворяешься.

Я ходил по снегу, дыхание тяжелое, руки тряслись.

— Заткнись, блядь!

Ты подводишь всех. Это то, что ты делаешь.

Я прижал кулаки к рёбрам, будто мог удержать себя, и продолжал идти, пока не перестал слышать ничего, кроме собственных шагов.

Шэдоу встретила меня на полпути к кухне.

— Давай же, — прошипела она. — Скажи это. Скажи, что я жалкая, потому что мне не всё равно, чтобы ты мог поиграть в героя.

Она набросилась на меня, будто искала повод взорваться. Я не был лучше. Я кипел, злой на всё, что не мог контролировать — Гейба, её, себя.

— Не начинай.

Она не слушала. Она никогда не слушала, когда ей было страшно.

— Думаешь, это я проблема? — огрызнулась она. — Думаешь, это я теряю контроль?

Я схватил её за запястья и толкнул спиной к стойке. Моя хватка не была нежной — ничего в этом не было нежным.

— Я не твой грёбаный герой, и ты не какая-то жертва. Ты знала, чем это будет.

Она оскалилась.

— Тогда перестань притворяться.

Я не знал, имела ли она в виду секс или тишину после. Мне было плевать. Я потащил её в спальню. Она не сопротивлялась. Её вызов рухнул в ту же секунду, как дверь захлопнулась и я толкнул её на кровать.

Она вцепилась в мою толстовку, её ногти царапали кожу, и я позволил ей. Позволил пустить кровь. Позволил причинить мне боль, потому что боль была единственным языком, на котором мы оба ещё могли говорить.

Мой ремень упал на пол. Джинсы последовали за ним. Когда я вошёл в неё, я заполнил её так, будто пытался вырезать себе место внутри руин, которые она продолжала называть телом.

Она ахнула, её бёдра встретили мои.

Каждый толчок был ещё одним наказанием. Для неё. Для меня. Она укусила меня за плечо. Я укусил её сильнее. Я оставлял следы там, где прогибались её рёбра, синяки, которые к утру станут болезненно-синими. Моя рука обхватила её горло, и я чувствовал, как её пульс замирает под моим большим пальцем.

— Ты не хочешь, чтобы я останавливался, — выдохнул я в изгиб её шеи.

— Не останавливайся, — выдохнула она, её губы скользнули по моему уху.

Я вонзился в неё сильнее, откинул её голову назад, просто чтобы видеть, как её рот приоткрывается.

Её ногти впивались в спину, ноги дрожали, тело сжималось вокруг меня — я продолжал.