Волчий вой (ЛП)

Она не знает, что с тобой делать.

24

Разлом

Она мало говорила весь день.

Она скользила по комнатам, как дым по старым стропилам. Протирала чистое. Дважды складывала одно и то же одеяло. Переставляла табуретки, ложку, солонку.

А я? Я наблюдал за ней из дверных проёмов и полуосвещённых комнат. Она тоже не особо на меня смотрела. Но я чувствовал её взгляд каждый раз, когда он почти падал на меня и отводился в последнюю секунду.

Это было хуже, чем крики. По крайней мере, когда она кричала, ей было не плевать.

Теперь это было просто… пространство. Невидимая линия разлома, тянущаяся от моей груди к её, просто ожидающая, когда разверзнется.

Даже Гейб заметил.

Он задержался дольше обычного за ужином. Шэдоу едва коснулась своей тарелки. Я даже не притворялся.

Когда Гейб встал, он хлопнул меня по плечу — сильнее, чем обычно, будто что-то этим хотел сказать, — и произнёс:

— Постарайся поспать сегодня.

Я ответил кивком и смотрел, как он исчезает за задней дверью, свет на крыльце за ним включился автоматически, как всегда.

Она ушла в спальню рано — без слов, без взгляда через плечо. Я простоял на кухне, казалось, часами.

Что-то сдвигалось между нами. Что-то, чего я ожидал задолго до того, как мы дошли до этой точки. Если я пройду через эту дверь — если я заползу в ту кровать и позволю ей свернуться у моей груди — я не просто лягу спать рядом с ней. Я скажу «да» чему-то, на что у меня не хватало эмоций. Или права это удерживать.

Я схватил куртку с крючка у двери и вышел на улицу.

Зима обняла меня сразу. Двор покрывали свежие дюймы снега.

У Гейба была новая поленница дров у сарая. Я пересёк двор, хруст льда под ботинками, и взял топор, прислонённый к чурбаку.

Я поставил полено на чурбак и опустил топор. Древесина, разлетающаяся под лезвием, была легче, чем думать. Легче, чем прокручивать в голове то, как её взгляд скользил мимо моего весь, блядь, день — будто смотреть на меня слишком долго могло что-то поджечь.

Я работал, пока руки не заболели.

Когда дров хватило бы на две ночи, я загрузил охапку и отнёс её к домику Гейба. Окна были тёмными, кроме тонкой полоски света под его входной дверью. Я положил поленья на его крыльцо, сложив их так, как он любил — корой наружу, расколотой стороной внутрь. Глупо, что я это запомнил.

Глупо, что мне было не всё равно.

На обратном пути я проходил мимо трейлера.

Я не собирался замедляться. Но мои ботинки остановились в снегу, когда я уставился на маленькую металлическую коробку. Иней покрывал окна — тонкий и хрупкий, будто один вздох внутри мог его растопить.

Я стоял там, пока пальцы не онемели, затем отвернулся и направился к дому.

Когда я поднялся наверх, спальня была тусклой, освещённой лишь мягким мерцанием света из коридора, просачивающимся сквозь приоткрытую дверь.

Мне не нужно было видеть её глаза, чтобы знать, что она не спит. Её дыхание выдавало её. Её пальцы сжимали одеяло, подёргиваясь время от времени, будто её руки не могли решить — сжать сильнее или вовсе отпустить.

Я закрыл за собой дверь. Она вздрогнула.

Я двигался медленно, сел на край кровати, будто шагал на уступ, с которого не знал, как прыгнуть — только как броситься вниз. Моё тело было слишком большим для этого пространства, слишком громким в тишине, которую она оставила после себя. Моя рука прошлась по затылку. Я был хорош в этом — быть пустотой в комнате, заполнять пространство, ничего не прося. Но сегодня вечером всё было по-другому.

Она пошевелилась, достаточно, чтобы я понял: она чего-то ждёт.

Я скользнул под одеяло, сначала напряжённый, неуверенный, куда деть руки, ноги, своё жалкое, грёбаное подобие сердца.

Она повернулась ко мне, прижалась к моему боку, будто мы не провели последний день, избегая взглядов друг друга, избегая правды.

Её щека прижалась к моей груди. Её рука нашла пространство между моими рёбрами, и когда её губы коснулись моей ключицы, я позволил своей руке опуститься на её поясницу. Без слов.

Мне нечем было гордиться в том, как я таял от этого, как мои пальцы запутались в её волосах.

Она подняла голову, её глаза поймали мои в темноте — широкие и ждущие. А затем она поцеловала меня.

Ни острых зубов, ни царапающих ногтей, ни злости, спрятанной за каждым вздохом. Просто такая щемящая нежность, что казалась настолько чужеродной в моём теле, что я не знал, какого хрена с ней делать.

Поэтому я поцеловал её в ответ.

Моя рука скользнула вверх по её позвоночнику, притягивая её ближе, пока её тело не прижалось к моему полностью, а одеяло не сбилось где-то у наших коленей. Она забралась ко мне на колени без слов, оседлав меня — на этот раз дело было не в контроле, не в наказании, не в отчаянии.

Это было о том, чтобы не отпускать.

Её пальцы провели по металлическому кольцу в носу, обхватили мою челюсть и двинулись вниз по горлу.

И когда я уложил её на матрас и прижался ртом к мягкому изгибу её бедра — я не чувствовал себя монстром.

Пока нет.

Я вошёл в неё так, будто это происходило в последний раз. Медленно, каждый толчок глубже предыдущего.

Её руки сжали мои плечи, но её глаза не закрылись, как обычно. Она смотрела на меня. На каждый резкий вздох, на каждую дрожь, на каждую вспышку боли и удивления, проходившую по её лицу.

Я пытался не отводить взгляд, но, блядь, это было слишком много. То, как она принимала каждый кусочек меня, будто была готова нести эту ношу, будто хотела этого.

Её голос прозвучал тихо, едва слышным шёпотом, как раз в тот момент, когда я уткнулся лицом в изгиб её шеи, изо всех сил цепляясь за остатки контроля.

— Если бы я попросила тебя всё ещё ненавидеть меня… — выдохнула она, её губы коснулись моего уха, как секрет, который она не хотела слышать вслух.

Я замер, каждая часть меня окаменела. Я отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо.

— Не надо.

Её глаза наполнились мгновенно, без звука — только слёзы, сбегающие свободно, пока она кивала.

Я поцеловал её снова. Глубоко, медленно. Будто мы обменивались кусочками себя, которые не могли забрать обратно. Её бёдра дрожали вокруг меня, ногти впились в мои руки, и когда она наконец кончила, она прошептала моё имя.

Когда я наконец заполнил каждый её дюйм, это было похоже на падение с обрыва, по краю которого я шёл всю жизнь.