Страница 60 из 101
— Определи «в порядке».
Хорошо. Какое тупое, блядь, слово.
Он издал смешок.
— Я не сказал, что ты должен быть счастлив. Просто спросил, в порядке ли ты.
Я покачал головой.
— Я уже не знаю, что это, блядь, значит.
Он отпил пиво и вытер рот тыльной стороной ладони.
— Просто захотелось кому-то набить морду сегодня?
— Захотелось не дать ему тебя достать.
Он слегка наклонил голову, сунул руку в нагрудный карман фланелевой рубашки и достал пачку сигарет. Закурил одну. Позволил ей висеть в губах, не двигаясь.
— Раньше я был похож на тебя, — сказал он, дым вился из уголка его рта.
— Без обид, Гейб, но я не вижу этого.
— Это потому что я состарился.
— Ты успокоился.
Он хрипло рассмеялся.
— Думаешь, это спокойствие?
Я посмотрел на него, приподняв бровь.
Он сделал ещё одну затяжку, выдохнул в янтарный свет.
— Это то, что случается, когда у тебя заканчивается время, чтобы оставаться злым.
Что-то в моей груди замерло.
— Я умираю, Аттикус.
Слова обрушились не все сразу — они как бы вползли внутрь, как нож, скользящий между рёбер, прежде чем ты понимаешь, что тебя порезали.
— Что?
— Мне позвонили около четырёх месяцев назад. Рак. Возможно, поджелудочной. Не уверены. Неважно, в любом случае слишком далеко зашёл.
— Сколько осталось?
Он пожал плечами.
— Они дали мне восемь месяцев. Если буду следовать их плану.
— Ты следуешь?
Ещё одно пожатие плеч.
— Купил бутылку виски вместо этого.
Тишина снова прокралась между нами, на этот раз гуще. Он, казалось, не возражал.
— Так вот зачем дом?
Он кивнул.
— Я хотел оставить после себя что-то, что не было бы бардаком. Что-то, что я построил, на что могу поставить своё имя и не стыдиться.
Я посмотрел на него — на глубокие морщины вокруг глаз. На его руки, которые никогда не переставали двигаться. На человека, который рявкал приказы и протягивал мне сигареты и смотрел, как я истекаю кровью, не моргнув. И теперь этот ублюдок умирал.
— Зачем ты говоришь мне? — спросил я.
— Потому что ты должен знать, почему мне не всё равно.
— Мне не нужна отцовская фигура.
— Я и не пытаюсь ею быть.
— Тогда какого хрена ты делаешь?
Он откинулся назад, глядя в небо.
— Пытаюсь научить того, у кого ещё есть время, как не тратить его зря.
Я ничего не сказал, потому что какого хрена я мог сказать?
Я уставился на свои разбитые костяшки, на рассечённую кожу, на кровь, которая была не моей, всё ещё засохшую под ногтями.
— Ты всё равно умрёшь.
— Ага, — сказал он. — Но и ты тоже. Вопрос в том — что ты собираешься сделать, пока это не случилось?
Мы сидели там ещё какое-то время, пиво рядом со мной осталось нетронутым. Впервые за долгое время я почувствовал что-то близкое к горю. Не из-за него. Из-за себя. Я знал, что никогда не смогу оставить после себя ничего, кроме руин.
Он наконец покачал головой, потирая шею сзади.
— Я пока не хочу замёрзнуть насмерть, — буркнул он, кивнув в сторону двери.
Свет на кухне мигнул, когда он включил его. С потолка донёсся низкий гул. Стол был накрыт — две отбитые тарелки, третья досталась откуда-то из глубины шкафа.
Шэдоу сидела, свернувшись в углу на стуле, поджав ноги.
Я сел на самый дальний от неё стул, стараясь не делать это очевидным. Гейб двигался медленно, разливая суп по непарным мискам, передавая хлеб через стол, будто мы были каким-то подобием семьи.
— Снежная буря надвигается, — пробормотал он спустя некоторое время, кивнув в сторону окна, где облака синели по краям.
— Я люблю снег, — тихо сказала Шэдоу.
Гейб приподнял бровь, но не стал давить.
— Зимние бури помогают от моих головных болей.
— Помогают заглушить херню, — добавил я, хватая кусок хлеба и разрывая его пополам. — Иногда.
Взгляд Шэдоу метнулся ко мне на секунду.
Суп был хорошим. Чем-то близким к утешению, даже если он обжёг горло, когда я глотал. Я не привык к этому. К еде, которая не просто заполняет, а согревает.
Тишина в этот раз была мягче. Не прощающей — ничто в этом месте никогда не было прощающим, — но принимающей. Я посмотрел на неё через стол. В её щеках снова появился цвет. Не много, но достаточно.
Гейб встал, отодвигая пустую миску.
— Я иду спать. Вы двое приберите.
Он не стал ждать ответа, просто закурил, выходя, бормоча что-то себе под нос о погоде и старых костях. Дверь закрылась за ним, и тишина снова растянулась.
Шэдоу потянулась за мисками, её пальцы коснулись моих, когда я сделал то же самое.
Мы мыли молча — звон фарфора и шум тёплой воды заполняли пространство, которое Гейб оставил за собой. Когда последняя тарелка высохла, она стояла там, уставившись в раковину.
— Ты в порядке? — спросил я, слова на вкус как яд на языке.
— Нет. Но я здесь.
Иногда это всё, что получаешь. Я взял тряпки и начал складывать их.
— Закончил с этим?
— Ага, — буркнул я, бросая последнюю тряпку на стойку.
Мы двинулись к лестнице молча. Я держал взгляд прямо перед собой, избегая её, чувствуя, как напряжение скручивается в груди всё туже с каждым шагом. На полпути вверх она схватила меня за руку.
— Ты собираешься сказать мне, почему ты весь в крови, и почему Гейб вёл себя так, будто это ничего не значит?
Я заколебался, кровь под ногтями внезапно снова стала горячей.
— Это не то, что тебе нужно знать.
Она не стала давить дальше, просто отпустила и пошла вперёд. Когда мы добрались до комнаты, она села на край кровати. Я прислонился к дверному косяку, напряжение в плечах ныло.
— Ты не против, если я приму с тобой душ? — спросила она после долгой паузы.
Я сглотнул.
— Ага, нет. Всё равно нужно это смыть.
Душ был почти безмолвным. Вода била по плитке и стенам — сначала холодная, затем тепло подкралось, смывая синяки, засохшую кровь и пот. Я не касался её, она не касалась меня. Но наши тени сталкивались, конечности касались раз, другой.
Я оттирал свои руки под струёй, когда она вышла, чувствуя жжение от корост, красную саднящую плоть, напоминание о том, что я сделал снаружи.
Я замер под водой, пальцы вцепились в кафельную стену.
— Нет. Я хотел, чтобы он ушёл.
Вода лилась, маскируя моё дыхание, но я всё ещё слышал его.
Врёшь. Ты хотел крови. Ты хотел видеть её на нём, в нём, потому что ты ждал повода.
Я ударил руками под струёй, позволяя воде яростно омывать их.
— Заткнись, блядь.