Волчий вой (ЛП)

Ты хотел убить его.

19

Холодное сердце

Она сидела на кровати рядом со мной, поджав колени к груди, в одной из моих старых футболок. Её волосы спутались от сна и пота, глаза опухли, но были сухими. Она больше не плакала.

Пока нет.

Но её голос был мягким, когда она наконец произнесла это. Будто она думала, что если прошепчет, это не разрушит всё.

— Я люблю тебя.

Как спичка к бензину, всё внутри меня вспыхнуло. У меня пересохло во рту. Моё тело двинулось раньше, чем мозг успел сообразить, вытаскивая себя из кровати. Любовь? Какого хрена она вообще понимала в любви?

Я повернулся к ней спиной, когда сказал это, вырывая комфорт из её рук, будто он ничего не значил.

— Нечего любить.

Слова прозвучали мёртвыми, когда вышли. Мёртвыми, но честными.

Она вздрогнула, но не заговорила.

И эта тишина — эта грёбаная тишина — была хуже крика.

Я закурил сигарету пальцами, которые не переставали трястись. Затянулся так глубоко, что обожгло ту полую часть лёгких, которая никогда толком не заживала. Я уставился в пол, в стену. Куда угодно, только не на неё.

— Ты просто пытаешься сделать что-то из ничего, — добавил я. — Думаешь, раз я ещё не ушёл, это значит, что я способен на… на такое?

Я чуть не поперхнулся этим словом. Оно ощущалось как кашель стеклом.

Я повернулся к ней — и пожалел об этом. Она сжалась в комок, обхватив себя за рёбра.

— Я сказала это не для того, чтобы ты ответил тем же.

Хорошо. Если она ожидала от меня чего-то настоящего, мы оба были в жопе.

— Хорошо, — сказал я, потому что так было проще.

Она оделась, не сказав больше ни слова. Я последовал её примеру, притворяясь, что ничего не случилось, притворяясь, будто я только что не растоптал единственную нежную вещь, которая когда-либо у меня будет.

Когда Гейб позвал меня через двор, я был уже на полпути к двери. Что угодно, лишь бы убраться от неё.

Что угодно, лишь бы перестать чувствовать.

Гейб едва взглянул на меня, когда мы начали работать над сараем сзади, будто знал, что что-то произошло, но не собирался спрашивать. Солнце только начинало подниматься над головой, когда подъехал пикап.

Он приближался медленно. Я знал ещё до того, как дверь открылась, что это не к добру. Тело Гейба замерло рядом со мной. Я увидел, как его глаза опустились на молоток в его руке, будто он решал — лучше закончить то, что мы делаем, или приготовиться к драке.

Дверца грузовика открылась, и вышел мужчина. Высокий. Самоуверенный. С лицом, которое выглядело так, будто жизнь никогда не учила его оставаться там, где он должен был.

Я выпрямился.

— Ну блядь, — сказал мужчина, достаточно громко, чтобы эхо разнеслось между деревьями. — Не думал, что ты всё ещё торчишь на этой грёбаной помойке, Гейб.

Гейб не ответил. Но то, как сжалась его челюсть и как его руки не двигались, сказало мне всё.

— Ты мне должен, — продолжал мужчина, подходя ближе. — Или ты забыл эту маленькую деталь? Слышал, ты прихорашиваешь старую халупу. Слышал, у тебя есть помощник. Решил заглянуть, посмотреть, что мне причитается.

Что-то во мне щёлкнуло.

Должен? Нет.

Никто не приходит на нашу землю и не говорит, что мы ему обязаны.

— Тебе никто ничего не должен, — сказал я, прежде чем Гейб успел вставить слово.

Глаза мужчины метнулись ко мне. Он оглядел меня с ног до головы, будто оценивая пса, которого, по его мнению, можно пнуть.

Тупой.

— Разворачивайся на хер, пока не узнал, сколько зубов тебе на самом деле нужно.

Гейб резко выдохнул.

— Аттикус, дай я…

Мужчина рассмеялся.

— Какого черта ты о себе возомнил, сторожевой пёс? — Он снова повернулся к Гейбу. — А теперь, как я гово…

Я сорвался. Схватил его за руку, когда он потянулся, дёрнул его назад так сильно, что его плечо хрустнуло. Он едва успел закричать, прежде чем мой кулак нашёл его лицо. Затем снова и снова. Густой, влажный хруст хрящей, ломающихся под моими костяшками. Я швырнул его в грязь, но не закончил. Я оседлал его, схватил за воротник куртки и вбил его головой в гравий, пока кровь не потекла ярко и быстро по его щеке.

— Ты приходишь в это место, разговариваешь с ним так, и думаешь, что я позволю тебе уйти?

Он всхлипнул и попытался отползти. Я схватил его за волосы, дёрнул голову вверх и вогнал колено ему в живот, пока его не вырвало.

— Я выпущу тебе кишки, — сказал я, толкая его обратно лицом в грязь, кровь и желчь размазались по его подбородку. — Я распорю тебя и развешу твои потроха на грёбаном крыльце. Ты меня понял?

Он кивнул. Или попытался. Его лицо было месивом — опухшее и красное, губа рассечена, один глаз заплывал.

Гейб дрожаще выдохнул за моей спиной.

— Аттикус… отпусти его, — сказал он. — Он понял. Он понял. Просто… просто слезь с него, прежде чем сделаешь то, что не сможешь вернуть.

Не вернуть? Я переступил эту черту много лет назад. «Вернуть» — не из моего словаря.

Я всё равно оттолкнулся от него, грудь тяжело вздымалась, челюсть сжата так, блядь, сильно, что ныло. Кровь размазалась по моим рукам, футболке, ботинкам.

— Убирайся на хер отсюда. Увижу тебя снова — живым не уйдёшь.

Мужчина вскочил на ноги, хромая, добрался до грузовика. Шины взвизгнули, и гравий полетел на траву. Только когда звук затих, Гейб закурил. Его руки дрожали один раз, прежде чем пламя успокоилось. Он сделал долгую затяжку. Выдохнул.

— Не обязательно было так жёстко.

Я посмотрел на свои руки.

— Разве?

Он долго смотрел на меня.

— Ты не животное, знаешь ли.

Я рассмеялся.

— Я, блядь, конченый, Гейб.

— И ты жив. Это уже что-то значит.

Может быть.

Гейб не сказал, что мы закончили на сегодня, но ему и не нужно было. Инструменты остались там, где мы их бросили. Я сидел на краю крыльца, сигарета зажата между перепачканными кровью пальцами, жжение от разбитых костяшек притупилось под тяжестью всего остального. Мой пульс наконец замедлился, но адреналин всё ещё сидел тяжестью за рёбрами.

Он зашёл внутрь. Несколько мгновений спустя экранная дверь скрипнула рядом со мной. Он вышел с двумя бутылками пива — одна уже открыта, бутылка потела между его пальцами. Он не протянул мне вторую.

Просто поставил её рядом со мной и с кряхтеньем опустился на ступеньку.

Мы долго не говорили.

Последние лучи солнца золотили деревья. Это должно было быть мирным. Не было.

— Ты в порядке?

Я уставился на заснеженный гравий, сжал руку, потрескавшаяся кровь отслаивалась от кожи.