Волчий вой (ЛП)

Вот оно. Рот. Вечно этот рот. Можно зашить его, а она всё равно найдёт способ говорить.

10

Достаточно близко, чтобы обжечься

Я не спал. Не по-настоящему. Может, закрывал глаза на час, может, нет. С такими ночами трудно сказать.

Она была на диване, свернувшись под тем драным одеялом. Одна голая ступня выглядывала из-под края, пальцы время от времени подёргивались. Её дыхание было тихим, неровным. Не мирным, но достаточным, чтобы доказать — она всё ещё жива.

Я налил чашку вчерашнего кофе из помятого термоса, который оставил снаружи, сделал глоток и прислонился к стойке, наблюдая за ней сквозь пар. Свет, просачивающийся сквозь жалюзи, упал на её лицо ровно настолько, чтобы показать темноту, всё ещё залёгшую под глазами.

Она пошевелилась в конце концов и села так, будто каждая кость в её теле ненавидела её.

— Воды? — прохрипела она.

Я протянул ей бутылку, которую оставил на тумбочке, и она взяла её, не встречаясь со мной взглядом.

— Тебе нужно что-то съесть.

Она выдавила сухую улыбку.

— Что в меню сегодня? Крекеры?

— Крекеры кончились.

Она медленно отпила, затем подалась вперёд, локти на коленях, бутылка с водой болталась в её руках.

— Ты всегда такой очаровательный по утрам?

— Нет, — сказал я. — Обычно я просыпаюсь один.

Её губы дёрнулись, и без предупреждения она протянула руку и коснулась пальцами моего запястья — легко, осторожно, будто проверяя провод, искрит ли ещё.

Я замер.

Это было не то прикосновение, которое что-то значит, но оно всё равно заползло под мою кожу, заставило всё во мне замереть. Я отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Ты не можешь просто так прикасаться ко мне, потому что тебе, блядь, грустно.

Её глаза встретились с моими.

— Я не пыталась…

— Ага. В этом и проблема.

Она подтянула колени к груди, обхватив их руками. На этот раз её голос стал тише.

— Я просто не хотела чувствовать, что умираю в одиночестве.

Я позволил тишине растянуться, позволил ей задушить воздух, между нами.

— Ты не умираешь, — наконец сказал я, хотя не был уверен, что это правда.

Я отвернулся, схватил куртку с крючка и просунул руки в рукава с силой, превышающей необходимую. Моё тело было слишком большим для этого пространства.

— У меня работа. Не разнеси здесь всё.

Она не посмотрела на меня. Просто сказала:

— Не хотелось бы испортить твою очаровательную холостяцкую берлогу.

Я ушёл, прежде чем сказать что-то, о чём пожалею.

Гейб был сзади, забивал гвоздь в одну из новых опорных балок, которые мы ставили накануне. Крыльцо начинало выглядеть как часть дома, в который кто-то действительно мог бы захотеть войти. Прогресс.

— Доброе утро, — буркнул Гейб, не глядя на меня, будто слово было скорее обязанностью, чем приветствием.

Я кивнул, взял ящик с инструментами и поставил его рядом с незаконченной отделкой у рамы крыльца.

— Мы почти закончили с этой стороной?

— Почти, — сказал он, вытирая лоб тыльной стороной руки. — Ещё две секции сайдинга, ещё один слой краски, а потом начнём внутри.

Внутри. Это слово прозвучало иначе. Мы латали снаружи уже несколько недель — доска за доской, гвоздь за грёбаным гвоздём. Но начать внутри означало перестраивать кости. Означало посмотреть на то, что гниёт под поверхностью — забавно, как это относилось не только к дереву.

Я работал в тишине — той, что тянется долго и тонко под тяжестью старого солнечного света и опилок. Мои руки двигались быстро — отмерять, резать, крепить, — пока мой разум закручивался в узлы, не имеющие никакого отношения к сайдингу. Я продолжал видеть её пальцы на моём запястье. Продолжал чувствовать, как её взгляд следит за мной.

— Что-то на уме? — спросил Гейб в конце концов, его голос прорвался сквозь жужжание пилы.

Соври. Это у тебя лучше всего. Врать ему, врать ей, врать себе.

Я взглянул на него.

— Ничего.

— Судя по тому, как ты размахиваешь молотком, — нет.

Шляпки гвоздей были помяты, дерево расщепилось по краям — свидетельство моей безжалостной долбёжки. Я откинулся на пятки и вытер пот со лба.

— Ты когда-нибудь строил что-то, что не разваливается?

Гейб не оторвался от доски, которую резал, его фокус был непоколебим.

— Это реальный вопрос или ты просто пытаешься звучать философски?

— Ни то, ни другое. Просто думаю вслух.

Он фыркнул.

— Это новое.

Вдалеке закричала ворона — резкий, скрежещущий звук, прорезавший тишину. Я забил ещё один гвоздь, на этот раз медленнее.

— Она не ест, — сказал я. Слова сорвались с губ, медленно пробиваясь на поверхность, требуя признания.

Гейб хмыкнул — неопределённый звук, ожидая, что я продолжу.

— Выглядит как ад, — добавил я. — Вся трясётся. Почти не спит.

— Ага, ты, наверное, выглядел так же в своё время.

Я не ответил, сосредоточившись на гвозде, забивая его.

— Думаешь, ты помогаешь ей?

— Она была бы мертва, если бы я не привёз её сюда.

Он вытер руки о джинсы.

— Это не значит, что ты поддерживаешь в ней жизнь.

Я повернулся тогда, мой взгляд стал глубже.

— Ты не знаешь, о чём, блядь, говоришь.

Он встретил мой взгляд не моргнув.

— Знаю. Ты думаешь, что поддерживать дыхание — это то же самое, что спасать. Это не так. Ты просто хочешь видеть в ней себя, чтобы притворяться, что всё дерьмо, которое ты сделал, что-то значит.

Его слова ударили глубоко, прямо под рёбра — правда, из которой я не мог выбиться с помощью кулаков. Я вернулся к забиванию, ритм стал неровным, но это был шум, отвлечение от мыслей, от которых я не мог сбежать.

Через некоторое время Гейб закурил, медленно выдыхая дым.

— Ты когда-нибудь кормил что-то, потому что оно выглядело голодным, а потом понимал, что это оно тебя и укусит?

Я не ответил. Не поднял глаз. Мои руки продолжали двигаться, моё тело знало, что делать, даже если голова — нет.

Он тихо рассмеялся.

— Не думал.

Тишина вернулась — тяжёлая и полная всего, что я не говорил. Я продолжал работать, пока руки не онемели, а футболка не прилипла к спине. Пока не осталось ничего, кроме звука молотка.

Я больше ничего не сказал на эту тему.

— Дом преображается, — заметил я.

— Ага, — сказал Гейб, садясь на край крыльца. Он закурил, пламя его зажигалки поймало ветер, и медленно затянулся, прежде чем заговорить снова. — Не думал, что мы зайдём так далеко.

— Думаешь оставить его?

Его взгляд блуждал в сторону линии деревьев, где лес становился гуще.