Не замужем

Я отпустил ее груди и опрокинулся на спину. Те обрадовались и весело запрыгали в моих зрачках. Danger наращивала темп, то глядя на меня, то закидывая голову назад, казалось груди вот-вот оторвутся от ее тела и продолжат пляску на полу. Мои ладони аплодировали в ладоши ее ягодиц, в такт танцу. В этот момент у их госпожи все напряглось, она задрожала, из недр вырвался дикий стон, будто кто-то ударил по струнам ее альвеол всей пятерней своих чувств. «Я оторвала ему губы, он вырвал мне грудь, под которой отстукивало телеграмму сердце: “Люблю, люблю”. Потом он ворвался в меня и начал рыскать по всем углам, до тех пор, пока не нашел его, мой оргазм».

– Я кричала? – лежала на спине без чувств закрыв глаза Danger.

– Да, как чайка. А я?

– А ты меня кормил.

Жестокость – вот что делало нашу любовь неуязвимой, та самая ласковая жестокость, которой мы кормили друг друга, тот самый фастфуд, беспощадный, плотский, алчный.

– Знаешь, что нас выгодно отличает от других? – подняла веки Danger.

– Что?

– Все хотят секса, но никто не хочет, чтобы их поимели. А вот я не боюсь, что ты меня поимеешь.

– Поэтому поимела меня сама.

– Нет, на сома ты не похож. Усов у тебя нет.

– Есть, просто я их брею иногда, – провел я рукой над ее губами.

– Ты побрился? – провела она над моими. – Жаль.

– Тебе нравится моя щетина?

– Да, цепляет.

– Три дня как не брился.

– Врун, – потерла она ладошкой мой подбородок.

– Врун?

– Да. Странное ощущение, – прохаживалась она пальцами по моей трехдневной щетине. – Будто надела перчатки, связанные из мужества. Знаешь что? Напиши мне письмо на коже, распишись щетиной, чтоб острее, чтобы чувствовать, что ты не прохожий, не случайный, не сон, не женатый, со мной, а не с кем-то. И вообще, ты пиши мне чаще, без твоих писем я чувствую себя некрасивой.

– Хорошо, как только отрастут.

Я разговорился, я размечтался, я даже потрогал для достоверности свой щетинистый подбородок. Неожиданно группа свернула с шоссе на грунтовую дорогу и началась трясучка. Воображение тоже начало трястись и заикаться, пытаясь передать возникающие проблемы. Зону турбулентности.

– Я хочу детей.

– Ты в моей подкорке, я это чувствую, особенно когда ты корябаешь меня своими истериками.

– Мне от одной мысли – страшно!

– Когда тебе трудно, замкнись и будь самодостаточной. Я скоро буду.

– Тебе хорошо заниматься софистикой, когда твоя девушка просто-напросто хочет детей.

– Давай разведем.

– Я же говорю, что страшно.

– Развивай мозги, и страх отступит.

– Лениво.

– Знания передаются воздушно-капельным путем.

– Почти как и дети. А куда мне столько знаний?

– Для того, чтобы их передавать. Голова – это коробка передач.

– Ты меня не догоняешь.

– Подожди, сейчас переключусь на четвертую. Я понял про детей. Но учти, размножаться будем в благоприятном месте.

– Сегодня как раз получила оттуда письмо.

– От кого?

– От тебя.

– Я вроде бы не писал.

– Когда шла по аллее, оно упало мне прямо в руки, желтое, скукоженное письмо. Я сразу все поняла: желтый – цвет расставания и измены. Ты сожалеешь, ты мерзнешь от одной мысли, что я уйду, ты до сих пор сохнешь по мне. Знаешь, что я с ним сделала? Скомкала и в урну.

– Чувствую себя гербарием.

– Усох от любви?

– Как ты с ним рассталась?

– Безболезненно.

– Значит, заранее побеспокоилась об анестезиологе?

– Мне нужен художник, а не анестезиолог. Я люблю его.

– А он?

– А он любит только себя.

– Понимаю, не хочешь быть закуской.

– С умными женщинами легко: их можно брать, пока они думают.

– Что ты думаешь по поводу того, что очень много великих художников с психическими расстройствами?

– В голове все расстройства от недостатка красок. Надеюсь, ты не про себя?

– Точно, купи мне холст 30х40, карту мира и карту звездного неба. Может, все же лучше анестезиолог?

– Дурак. Жду тебя. Лю.

Я снова посмотрел на прекрасные бедра, расстояние между нами заметно уменьшилось и уже слышал дыхание девушки в черных лосинах и желтой майке. Дыхание было возбужденное. Опасность притягивала. Не хотелось ее отпускать, хотелось обогнать и заглянуть в глаза. Но я сдерживался, опасаясь, что муза вдруг музой быть перестанет и я сойду с трассы.

– Тебе с чем чай?

– Лучше вино.

– Останешься сегодня?

– Не, я люблю спать дома. Иногда я не нахожу себе места даже дома, не то что в гостях. А когда меня пытаются положить, вовсе начинаю чувствовать себя вещью.

– Вроде как собиралась.

– Да. Даже белье белое надела.

– А я красное вино к антрекотам.

– Почему вино подбирают к еде, а не к белью?

– Вино будем менять или белье?

– Пойми, что женские капризы – это коралловые рифы, за которые ты можешь ухватиться, чтобы не утонуть в океане моих чувств.

– Я понял, значит, и то и другое. Признаю, твои коралловые рифы бесценны. Сплю и вижу, когда ухвачусь.

– Люди бесценны – пока на них не навешают ярлыков.

– Ты опять про белье?

– Скоро начну кусаться.

– Скорее бы уже.

– Давай завтра.

– Не скрою, что иногда после таких слов я от тебя устаю.

– Ничем не могу помочь, моя скамейка запасных пуста. Так что играй. Думаю, тебе надо перейти из защиты в нападение.

– Ты ангел.

– Нет, я тренер.

– Ангел-тренер.

– Да хватит заливать, какой я ангел? У меня и крыльев-то нет.

– С такими ногами зачем тебе крылья!

– Чтобы скакать.

– Для этого точно крылья не нужны.

– А что нужно?

– У меня есть сыр. Козий.

– Козий я не люблю.

– Почему?

– Так. Напоминает одного козла. Живешь-живешь с человеком, а потом понимаешь, что он – животное.

– Бросай, пока не подсела.

– Как? У меня к животным любовь особая взаимная, их не бросишь.

– Самая сложная штука в жизни – это взаимность. Одному всегда кажется, что его недолюбливают.

– Да, со штукой в кармане сейчас тяжело рассчитывать на взаимность.

– Неужели ты так корыстна?

– Еще бы, а то наберут взаймы. Потом ходи по пятам, чтобы вернули. Кредиты отравляют жизнь.

– Так нечего давать.

– У меня теперь даже поцелуя не выпросишь. Без любви.

– Правильно. Никогда не целуй нелюбимых. Ты можешь отравиться.