Страница 57 из 193
. Он подробным образом разбирает методологию сбора данных и приходит к выводу, что, например, казнённые между 1917–1926 годами священники по большей части были жертвами именно военно-политического противостояния 1918–1922 годов, а не уничтожались как носители религиозной традиции или как представители церкви.
Ясно, что сведения из базы данных неполны, однако степень их неполноты выяснить чрезвычайно сложно. Но это сейчас и неважно. Если проанализировать данные из базы, то видно, что они позволяют установить распределение
относительных частот
вынесения высшей меры священникам по всем годам. Так, видно, что основная масса – приблизительно 80 % – казнённых в 1917–1926 гг. священников прервала свой земной путь в наиболее острую фазу Гражданской войны, то есть в 1918 и 1919 гг., причём в 1918 г. трагических инцидентов было в 2–4 раза больше, чем в 1919 г. Кроме того, в первое послевоенное четырёхлетие, с 1923 по 1926 г., суммарное число убийств священников по стране было относительно небольшим: оно составило не более 5 % от общего числа погибших в 1917–1926 гг. священников. Иными словами, по окончании Гражданской войны казни священников были относительно редким явлением. Это, между прочим, опровергает сложившееся в массовом сознании представление о «геноциде духовенства», якобы методично и повсеместно проводившемся большевиками после 1917 года.
Кроме того, руководитель проекта сбора данных для базы – Емельянов – широко использовал вторичные источники (церковную публицистику и мемуары), куда реже опираясь на архивы НКВД/ОГПУ.
Также для адекватного отражения исторических реалий все события притеснений должны попадать в базу с одинаковой вероятностью, именно это давало бы исследователям уверенность в том, что различные категории событий в базе представлены в тех же пропорциях, в каких они имели место в реальности. Между тем очевидно, что события различных категорий имеют разные шансы оказаться в базе. Особенно это касается периода Гражданской войны, трагические события которой отражались в документах значительно хуже, чем события более поздних лет. Следовательно, итоговые абсолютные цифры притеснений, получаемые на основе базы данных «За Христа пострадавшие», могут значительно отличаться от реальных – быть как заниженными, так и завышенными, причём в разы, в десятки и даже в сотни раз. Столь низкая точность абсолютных цифр Н. Е. Емельянова не позволяет использовать их в научных работах
[103]
[Там же.]
.
Кроме того, с помощью базы удалось установить (в первом приближении) другой важный факт: наибольший размах террора в отношении священников в годы Гражданской войны (1918–1921) наблюдался в тех регионах, где в данный момент шли наиболее ожесточённые боевые действия. Оба эти факта свидетельствуют о том, что казнённые между 1917 и 1926 годами священники по большей части были жертвами именно военного противостояния в ходе Гражданской войны 1918–1922 годов, а не уничтожались как носители религиозной традиции («за веру») или как представители церкви («за то, что поп»).
Что касается церквей, то, согласно официальной статистике, с 1917 по 1925 год в СССР было закрыто около 5 % храмов, затем в конце 1920-х годов началось их более массовое закрытие.
В историческом дискурсе часто встречается утверждение, что Советское государство проводило массированную кампанию по полному уничтожению православных храмов в 1920-х – 1930-х годах. Однако анализ архивных данных и официальной статистики показывает, что в большинстве случаев церкви не разрушали, а передавали для других нужд – просвещения, культуры, здравоохранения, промышленности и бытового обслуживания населения.
Советская власть рассматривала церковное имущество как ценный ресурс в условиях жилищного, культурного и экономического дефицита. Закрытие храма обычно сопровождалось передачей здания под:
– школы и избы-читальни;
– библиотеки и клубы;
– музейные комплексы (в том числе антирелигиозные);
– поликлиники и больницы;
– промышленные мастерские и склады.
Вот яркие примеры использования храмов для общественных нужд. Церковь Спаса Нерукотворного Образа в Москве передана в 1920-х годах под фабрику шёлковых изделий. Позднее стала производственным помещением для текстильной промышленности.
Спасо-Преображенский собор в Ярославле после закрытия в 1922 году стал музеем истории города. Со временем был преобразован в Центральный музей научного атеизма, где проходили выставки, направленные на популяризацию материалистического мировоззрения.
Храм Святой Екатерины в Екатеринбурге после революции был перепрофилирован в планетарий. В советские годы являлся одним из символов борьбы с религией через образование.
Казанский кафедральный собор в Петрограде использовался в качестве спортивного комплекса, затем как выставка достижений народного хозяйства.
Это только несколько примеров из многих сотен. Выходит, что расхожее представление о сплошном и безжалостном физическом истреблении православных храмов в 1920-е – 1930-е годы не выдерживает сопоставления с реальностью. Во многих случаях церковные здания не исчезали с лица земли, а, утратив первоначальное назначение, продолжали существовать в иной, светской ипостаси. Отношение советской власти к храмовой архитектуре определялось прежде всего прагматикой эпохи – острой нуждой в пространствах и ресурсах, продиктованной социально-экономическими вызовами времени, а не единственно стремлением к разрушению сакрального наследия.
Перепрофилирование храмов под школы, клубы, больницы, мастерские и производственные цеха стало наглядным выражением государственных приоритетов, ориентированных на массовое просвещение, индустриальное развитие и организацию системы социального обслуживания. Превращение бывших святынь в музеи, планетарии и выставочные залы свидетельствовало о целенаправленной работе по утверждению нового, светского и материалистического взгляда на мир, в котором пространство, некогда наполненное религиозным смыслом, получало иное, идеологически выверенное содержание.
Тем самым судьба большинства храмов в этот период заключалась не столько в их физическом уничтожении, сколько в глубокой трансформации: они лишались сакральной функции и включались в новую ткань общественной жизни, становясь немыми свидетелями смены эпох и ценностей.
3.5. РПЦ и коллективизация: кто кого?