Страница 51 из 65
Нивка буркнула:
— Медленно.
— Дом тоже старенький. Он тоже медленно.
— Не сравнивай дом с Морозным.
— Почему?
— Дом лучше.
Каэл не возразил.
И, кажется, правильно сделал.
Бытовые дела вернули нас в реальность быстрее любой магии. Страницы из башни нужно было сушить, но не пересушить у камина. Тарен распоряжался лавками и ящиками так уверенно, будто вся зала стала его мастерской. Оши следил за огнём и, когда поленья начинали трещать резче, просил положить сверху маленькие щепки. Мира нашла в принесённой корзине куски чистой ткани, и мы вместе нарезали их на полосы, чтобы промакивать мокрые края записей. Торн принёс из прихожей ещё одну лавку и, ворча, что его нанимали возить, а не спасать родовые архивы, расставил её у стены.
Нивка сначала сидела в одеяле, но долго не выдержала.
— Вы неправильно кладёте, — сказала она Мире. — Если край завернётся, потом Тарен будет ходить с лицом, будто умерла щеколда.
— Я слышу, — отозвался Тарен.
— Вот и хорошо. Значит, лицо уже готово.
Мира отступила, не обидевшись.
— Покажешь, как правильно?
Нивка подозрительно посмотрела на неё.
— Вы из Ледяного зала.
— Я оттуда ушла.
— Всё равно.
— Тогда покажи не мне. Покажи ткани.
Нивка подумала, решила, что с тканью спорить проще, и всё-таки подошла. Через минуту она уже объясняла, что мокрые листы надо перекладывать не плотной тканью, а старой, мягкой, “потому что бумага тоже не любит, когда её душат”. Каэл услышал это и посмотрел на неё с таким выражением, будто хотел запомнить каждое слово.
Я перехватила его взгляд.
— Не делайте из неё символ.
Он нахмурился.
— Что?
— Вы смотрите так, будто увидели воплощение всей вины рода. Она ребёнок. Злая, упрямая, испуганная, с кривыми стежками и привычкой убегать первой. Не превращайте её в доказательство вашего прозрения.
Каэл принял это не сразу. Я видела, как слова дошли до него, задели, заставили внутренне отступить.
— Вы правы, — сказал он.
— Я знаю.
— Это было сказано не как упрёк.
— А моё — как упрёк.
Он впервые за вечер почти улыбнулся. Не радостно. Устало.
— Я понял.
Мы отошли к камину, где было теплее, но Оши всё ещё мог видеть огонь из-за лавки и контролировать его настроение. В зале дети занимались страницами, Торн с Мирой помогали, дом слушал. Это дало нам несколько минут разговора без того, чтобы все смотрели прямо на нас. Хотя я не сомневалась: Нивка всё равно слушает одним ухом.
Каэл протянул мне сложенный лист.
— Приказ об отстранении Кольта. Черновой, но с моей печатью. Мой человек доставит его в управление сразу, как буря позволит выехать.
— Ваш человек?
— Не из управления. Старший страж Дрейн. Он служил ещё моему отцу.
— Почему я должна ему доверять?
— Не должны. Он останется у ворот и будет выполнять только то, что вы разрешите. Если хотите, Торн поедет с ним свидетелем.
Торн издал звук, который мог означать всё что угодно, от “ещё чего” до “сколько платят”.
— Я решу позже, — сказала я.
— Хорошо.
Вот это “хорошо” раздражало почти так же, как прежние приказы. Потому что оно было новым, непривычным, осторожным. С ним сложнее бороться. А я не хотела привыкать к осторожности Каэла слишком быстро.
— Не становитесь удобным, — сказала я.
Он поднял брови.
— Что это значит?
— Вчера вы были жестоким. Сегодня стараетесь быть правильным. И то, и другое может быть способом не слышать меня по-настоящему. Не соглашайтесь со всем только потому, что виноваты.
Он долго смотрел на меня.
— А если я согласен?
— Тогда объясняйте, с чем и почему.
Он медленно кивнул.
— Хорошо. Я согласен, что Кольт не должен приближаться к дому, потому что он уже пытался войти без разрешения и знал про имена. Я согласен, что дети не должны идти в Совет как предмет проверки, потому что Совет уже пытался стереть их строки. Я согласен, что вы решаете, кто входит в дом, потому что дом признал вас хозяйкой порога, а меня пока только терпит. Но я не согласен, что вам нужно идти на суд одной.
— Я не говорила, что пойду одна.
— Вы подумали.
Неприятно, когда тебя начинают видеть в ответ.
— Возможно.
— Я пойду как глава Морнхольдов.
— Вы пойдёте как тот, кто будет защищать детей перед Советом.
— Это одно и то же.
— Нет. Глава Морнхольдов может решить, что лучше для рода. Защитник детей должен решить, что лучше для детей, даже если роду будет неудобно.
Он замолчал.
Вот тут и была настоящая граница. Не дверь, не печать, не порог. Граница между его привычной властью и тем, чего требовал Дом Семи Крылец.
— Вы правы, — сказал он наконец. — Это не одно и то же.
— Тогда условие простое. Вы можете помогать. Можете выступить перед Советом. Можете открыть архив, отстранить Кольта, привезти дрова, найти людей для крыши и говорить правду о клятве. Но вы не решаете за меня. Не за детей. Не за дом.
— А если ваше решение будет опасным?
— Скажете. Объясните. Не прикажете.
— А если времени не будет?
Я посмотрела на него внимательно.
— Тогда сначала спасаете жизнь. Потом объясняете. Не используете опасность как предлог вернуть себе власть.
Он опустил глаза к своим рукам. На них ещё оставались следы снега и пыли от башни, от страниц, от старых камней. Хорошо. Пусть видит их. Пусть помнит, что правда теперь не чистая бумага в Совете, а грязь под ногтями и мокрые листы, которые дети сушат у камина.
— Принимаю, — сказал он.
Не “обещаю”. Не “клянусь”. Просто принимает условия. И почему-то это прозвучало крепче.
Я хотела ответить, но в этот момент у стола с книгой Майра тихо запела.
Не ту песенку, которой успокаивала дом. Другую. Неровную, будто слова приходили сами, а она едва успевала их ловить.
— Хозяйка шла по синему снегу,
Крылья считала, имён не звала…
Дом отозвался сразу.
Не громко. Лёгким дрожанием в полу, звоном чашки в скрытой комнате, шорохом страниц. Майра остановилась и удивлённо посмотрела на нас.
— Я не знаю эту песню.
— Дом знает, — сказал Риль.
Он стоял у книги, и лицо у него было очень серьёзным.
— Страница под именем леди Илары теплеет.
Я подошла к столу.