Страница 50 из 65
— А теперь у нас есть письмо её рукой. Ключи, которые она спрятала. Грамота, которую искала Севария. Детские записи. Страница, где написано, что ей ограничили доступ к памяти дома. И моё имя в книге, где сказано, что память возвращается через тех, кого она выбрала защитить.
Я говорила ровно, но внутри всё дрожало. Не тело. Мысль. Потому что чем яснее становилась правда, тем страшнее было место прежней Илары в этой истории.
— Она не была пустой, Каэл.
Он закрыл глаза.
— Не была.
— Она не была бесполезной.
— Нет.
— Она пыталась защитить детей.
— Да.
— А вы поверили Совету, управлению и Севарии.
Он открыл глаза.
— Да.
Нивка вдруг резко спросила:
— И что теперь? Вы скажете “простите” — и всё?
Каэл повернулся к ней.
— Нет.
— А что?
— Не знаю.
Ответ был не красивым. Не героическим. И именно поэтому я поверила, что он сказал правду.
Нивка усмехнулась.
— Великий Морозный не знает.
— Не знает, — повторил он. — Знаю только, с чего должен начать.
— С чего?
— С того, что перестану требовать доверия за слова.
Она прищурилась.
— Хорошая фраза. Кто подсказал?
— Никто.
— Плохо. Значит, сами придумали и теперь гордитесь.
Тарен тихо кашлянул. Риль опустил глаза, но угол его губ дрогнул. Оши, сидевший у камина на безопасном расстоянии, впервые за всё время бурного вечера тихо засмеялся — коротко и тут же смущённо. Майра посмотрела на него с радостным удивлением, будто смех Оши был ещё одной маленькой печатью дома.
Каэл тоже услышал этот смех.
Он не улыбнулся. Но лицо его изменилось. Совсем немного. Как у человека, который вдруг понял: ребёнок рядом с ним не только боится. Он может смеяться. И это не мелочь.
— Мне нужно сделать несколько вещей, — сказал он, снова обращаясь ко мне. — Не вместо вас. Не над вами. Рядом, если позволите.
Я скрестила руки на груди.
— Говорите.
— Первое. Я отправлю приказ о полном отстранении Эврена Кольта от всех дел, связанных с Домом Семи Крылец, детьми, архивом опеки и вашими личными вещами.
— Приказ уже должен был быть оформлен.
— Я подпишу его при свидетелях здесь. Сейчас. Торн и Мира смогут подтвердить, что приказ передан моему человеку.
Торн поднял руку.
— Я подтверждать умею. Особенно если потом меня не потащат в Ледяной зал.
— Могут потащить, — сказал Каэл.
— Тогда я подтверждаю дорого.
— Торн, — снова прошептала Мира, но на этот раз в её голосе слышалось почти отчаянное желание не рассмеяться.
— Второе, — продолжил Каэл. — Я потребую открыть северный архив Морнхольдов и сверить опекунские записи за последние десять зим.
— Потребуете у кого? — спросила я.
— У себя.
— Звучит удобно.
Он принял и это.
— У архива есть хранитель. Он подчиняется главе рода, но ключи находятся у управления. Если Кольт участвовал в исчезновении страниц, он мог сменить внутренние печати. Я не стану обещать, что войду туда за час. Но начну сегодня.
Тарен поднял голову.
— У архивов тоже бывают щеколды?
Каэл посмотрел на него серьёзно.
— Бывают.
— Старые?
— Очень.
Тарен задумался.
— Тогда не ломайте. Старые щеколды, если их ломать, иногда закрывают то, что рядом.
Каэл молчал пару секунд.
— Запомню.
Нивка фыркнула:
— Теперь Тарен будет учить главу рода открывать двери.
— Лучше, чем глава рода будет снова терять страницы, — ответил Тарен, не поднимая глаз.
В зале стало тихо.
Каэл посмотрел на мальчика. В другое время и при другом Каэле за такую фразу ребёнка могли бы оборвать. Но сейчас он только медленно кивнул.
— Да. Лучше.
Я увидела, как Тарен сжал тряпку сильнее. Похоже, он сам не ожидал, что его не отругают.
— Третье, — сказал Каэл, — я выступлю перед Советом не против вас, а против решения о спорном владении. Грамота отца должна быть представлена как действующая до открытого разбирательства.
— До суда, — поправила я.
— До суда.
— А на суде?
Он посмотрел на книгу, потом на детей.
— На суде я скажу, что род Морнхольд нарушил клятву Семи Крылец.
Эти слова не были громкими.
Но дом услышал.
В стенах прошёл глубокий звук. Не одобрение — ещё рано. Скорее тяжёлое признание: сказано то, что давно должно было быть сказано. Четвёртая линия на двери дрогнула. Не замкнулась, но стала ровнее.
Каэл тоже это заметил.
— Не ради печати, — сказала я.
Он перевёл взгляд на меня.
— Что?
— Не говорите это ради того, чтобы дом вас впустил глубже. Не ради того, чтобы дети перестали бояться. Не ради того, чтобы выглядеть лучше перед городом. Если скажете — вам придётся нести последствия.
— Я понимаю.
— Нет. Не до конца.
— Возможно.
— Последствия — это не красивый спор с Советом. Это признать, что при вашем имени, под вашей печатью, при вашем молчании детей вычёркивали группами, а вашу жену сделали слабой и пустой, потому что она мешала.
Он побледнел, но не отвёл глаз.
— Да.
Я устала от его “да”. И всё же каждое следующее было труднее предыдущего. Он не защищался. Не говорил, что его обманули, хотя это, вероятно, было частью правды. Не перекладывал всё на Кольта, Дорна или Севарию.
Но этого было мало.
— Я не приму вашего раскаяния как плату за вход в дом, — сказала я. — И не позволю вам решать за меня, потому что теперь вы чувствуете вину.
Каэл медленно выдохнул.
— Я не прошу прощения.
В зале снова стало тихо.
Майра подняла на него глаза.
— Почему?
Она спросила просто, детски. Без укора. И именно поэтому ответить было сложнее.
Каэл посмотрел на неё.
— Потому что если я сейчас попрошу, это будет удобно мне. А вам от этого не станет безопаснее.
Майра подумала.
— А что станет?
— Дела.
— Какие?
Он опустился на одно колено, но не рядом с ней — на расстоянии, чтобы она могла отойти, если захочет.
— Дрова, чтобы дом не мёрз. Люди, которых выберет леди Вейра, чтобы закрыть окна и укрепить крышу. Записи из архива. Свидетельство перед Советом. Приказ, чтобы Кольт не подошёл к дому. И ещё… — Он на секунду замолчал. — Я не стану входить туда, куда меня не позовут.
Майра слушала внимательно.
— Даже если очень надо?
— Тогда спрошу.
— А если тебе скажут нет?
— Значит, нет.
Она повернулась к Нивке.
— Он учится.