Страница 48 из 65
На одних — списки детей, переданных под защиту Дома Семи Крылец. На других — отметки Совета о пересмотре родовых строк. Были страницы с печатями Лоссов, Морнхольдов, ещё нескольких родов, названия которых я пока не знала. Где-то имена были выскоблены. Где-то родовые слова затёрты синим. Где-то напротив детских имён стояли пометки: “не подтверждён”, “без линии”, “спорный”, “скрыть до решения”. Каждое такое слово казалось аккуратной дверью, за которой замуровали живого ребёнка.
Нивка нашла свою страницу не сразу.
Вернее, первой её увидела Майра. Она стояла рядом с лавкой, тихо напевала себе под нос, а потом вдруг положила ладонь на один из листов.
— Медное крыло плачет.
Нивка резко выпрямилась.
Я взяла лист, но не стала читать вслух. Сначала посмотрела на неё.
— Можно?
Она побледнела, но кивнула.
На странице было несколько строк. Часть разорвана, часть затёрта. Но одно слово проступало ясно: Лосс. Рядом — детское имя, длинное, певучее, чужое. Не Нивка. Совсем не Нивка. Я не произнесла его. Только закрыла ладонью.
— Здесь есть родовая строка Лосс, — сказала я. — И имя, которое ты не хочешь слышать.
Каэл сделал шаг ближе, но остановился сам.
— Не произносите, — сказал он.
— Я и не собиралась.
Нивка смотрела на мою ладонь.
— Это я?
— Это запись о тебе. Но не вся запись — это ты.
Она резко вдохнула и отвернулась.
— Что там ещё?
Я прочитала остальное про себя. Сердце стучало уже не от бури.
“Передана для скрытой опеки до брачного соглашения. Медная линия признана неудобной для основной ветви. При попытке Дома Семи Крылец закрепить право ребёнка на порог — крыло закрыть. Хозяйку ограничить в доступе к памяти дома”.
Хозяйку ограничить в доступе к памяти дома.
Не убить. Не изгнать. Ограничить.
Так вот почему прежняя Илара писала тайком, но не помнила всего. Почему её память во мне была осколками. Почему она плакала у холодной чашки, знала и не знала одновременно.
— Что? — спросила Нивка.
Я подняла глаза.
— Из-за тебя не закрывали дом. Из-за тебя дом попытался защитить ребёнка из рода Лосс, которого сам род хотел спрятать до брачного соглашения. Это не твоя вина. Это их решение.
Севария хотела использовать Нивку в будущем союзе? Или убрать её, потому что медная линия мешала? Я пока не понимала. Но одно стало ясно: Нивка была не причиной беды. Она была доказательством.
Каэл взялся за край стола так сильно, что дерево хрустнуло.
Тарен сразу сказал:
— Осторожно. Стол нужен.
Каэл отпустил.
— Простите.
Тарен кивнул, будто принял извинение от взрослого не за злость, а за неправильное обращение с мебелью.
Мы продолжили.
И именно тогда я увидела своё имя.
Не сразу. Сначала просто знакомое сочетание букв на сером листе, торчавшем из-под стопки. Потом — морозная вязь у края страницы. Потом — строка, которую будто пытались стереть не один раз, но дом или бумага сопротивлялись.
Илара Вейра.
Ниже, другим почерком:
“Назначена временной хранительницей порога до восстановления полной памяти Дома Семи Крылец”.
Я перестала дышать.
Рядом с именем стояла дата. Не вчерашняя. Не день развода. Раньше. Значительно раньше. Тогда, когда прежняя Илара ещё была женой Каэла и, судя по всему, уже приходила к этому дому. Ещё ниже шла вторая строка, почти полностью затёртая синим, но несколько слов всё же читались.
“При вмешательстве в память хозяйки — брачную связь использовать как заслон. В случае сопротивления признать несоответствующей положению супруги…”
Буквы поплыли перед глазами.
Я стояла в общей зале, вокруг шумела буря, дети переговаривались у лавок, Каэл молча читал через плечо другой лист, а у меня под пальцами лежало доказательство того, что развод не был началом этой истории.
Он был способом закончить то, что прежняя Илара начала до меня.
Ей не просто не дали договорить.
Ей не дали помнить.
— Илара? — тихо сказал Каэл.
Я не поправила его.
Не смогла.
Он подошёл ближе, увидел лист, прочитал имя. Потом вторую строку. Его лицо изменилось так резко, что я поняла: этого он тоже не знал. Или не позволял себе знать.
— Это невозможно, — произнёс он.
Я подняла на него глаза.
— Нет, Каэл. Кажется, невозможное у нас закончилось ещё в Ледяном зале.
Он смотрел на запись, и в его взгляде было столько вины, что прежняя Илара, возможно, отдала бы за это полжизни. Но я уже знала: вина без действий снова станет красивым холодом.
— Она была связана с приютом, — сказала я. — Ваша жена. Та Илара, которую вы вчера назвали ошибкой.
Он не ответил.
Я провела пальцем по синим следам, не касаясь затёртых мест слишком сильно.
— И ей не дали вспомнить.
В этот момент книга записей на столе раскрылась сама.
Страницы зашуршали, быстро, тревожно, пока не остановились на пустом листе после детских имён. Серебряные линии проступили одна за другой. Сначала пять маленьких крыльев. Потом шестое — не детское, а большое, раскрытое над порогом. Под ним медленно появилось моё имя.
Илара Вейра.
А рядом, там, где прежде не было ничего, возникла ещё одна строка:
“Память хозяйки возвращается через тех, кого она выбрала защитить”.
Четвёртая линия на двери вспыхнула так ярко, что вся зала на миг озарилась серебряным светом.
Но крылом она так и не стала.
Потому что внизу, под моим именем, проступило последнее слово — чужое, синее, наложенное поверх серебра.
“Суд”.