Страница 37 из 65
— Нет, — ответила я. — Он подтвердил её. И спрятал так, чтобы её не уничтожили.
— Он умер через три месяца после этой подписи.
Я подняла глаза.
— Значит, кто-то очень хорошо воспользовался его смертью.
Севария резко сказала:
— Осторожнее, леди Вейра. Обвинять Совет без доказательств опасно.
— Я пока никого не обвиняю. Я читаю документы и слушаю тех, кто слишком боится, когда их читают вслух.
Каэл наконец поднял взгляд на меня.
— Позволь мне войти.
Слишком быстро.
Всё ещё слишком привычно.
Я закрыла футляр.
— Нет.
Его лицо дрогнуло. Не от злости — от усталости.
— Илара.
— Леди Вейра. И нет.
— Мне нужно поговорить с детьми.
— Им нужно время, чтобы решить, хотят ли они говорить с вами.
— У них знаки моего рода.
— У них страх перед вашим родом.
Он замолчал.
Это была не красивая победа. Я не чувствовала радости от того, что сказала больно. Но иногда честный разговор начинается не с мягкости, а с того, что один человек наконец перестаёт обходить рану по краю.
Севария воспользовалась паузой.
— Каэл, вы не обязаны терпеть это представление. Дом юридически спорный. Дети юридически не определены. Леди Илара вчера получила владение и уже сегодня пытается использовать старую клятву против вас и Совета. Разумнее всего немедленно передать грамоту на рассмотрение.
— Кому? — спросила я. — Тому же Совету, который признал детей неподходящими для защиты?
Она посмотрела на меня с холодной улыбкой.
— Совету, который имеет право решать.
— А дом имеет право не пускать.
На воротах вдруг проступила тонкая серебряная линия.
Все увидели её.
Она прошла от одного каменного столба к другому, мягко обвила покосившуюся створку и остановилась у старого колокольчика. Не закрыла ворота. Не ударила. Просто показала границу: вот здесь начинается дом.
Мира вдруг шагнула вперёд и поставила корзину у ворот со стороны дороги.
— Я не войду, — сказала она быстро, испуганно, но громко. — Я просто принесла. Там ткань и два одеяла. Моя бабушка служила здесь, когда дом ещё принимал детей. Она говорила, что если Дом Семи Крылец снова зажжёт три печати, город должен не прятаться за ставнями.
Севария повернулась к ней.
— Девушка, вы понимаете, кому противоречите?
Мира побледнела, но не отступила.
— Да, леди. Поэтому у меня колени трясутся. Но я всё равно поставлю корзину.
Торн хмыкнул и поставил рядом свой мешок.
— А у меня колени старые, им уже всё равно. Тут крупа и гвозди. Гвозди дому нужнее родовых разговоров.
Ещё кто-то из горожан осторожно подошёл и положил свёрток рядом с корзиной. Потом другой. Потом женщина с ведром поставила у ворот моток верёвки и сказала, ни к кому не обращаясь:
— У меня сестра в детстве здесь ночевала, когда её дом сгорел. Её не спрашивали, чистая ли у неё линия.
Слово “сгорел” заставило Оши внутри тихо всхлипнуть. Я обернулась к двери и увидела, как Нивка сразу закрыла его собой. Дом тоже услышал: на окне общей залы мягко погас резкий отблеск факелов, словно стекло приглушило свет, чтобы не пугать ребёнка.
Это заметил Каэл.
И это, кажется, ударило по нему сильнее очередного обвинения.
Он посмотрел не на меня, не на Севарию, а на окно, за которым прятались дети.
— Я не знал, что они здесь, — сказал он негромко.
Слова были обращены ко мне, но услышали их многие.
Я подошла ближе к воротам. Серебряная линия не мешала мне. Я оставалась по свою сторону.
— Я верю, что вчера в Ледяном зале вы не знали о пятерых детях под лестницей.
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Но?
— Но вы знали, что отдаёте мне дом с долгами. Знали, что у дома дурная слава. Знали, что у меня нет поверенного и поддержки. Знали, что Севария хочет, чтобы я не доехала сюда или не осталась. Возможно, вы не знали всей правды, Каэл. Но вы знали достаточно, чтобы не делать это так жестоко.
Он не отвёл взгляда.
И впервые не сказал: “Ты не понимаешь”.
— Да, — произнёс он.
Одно слово. Но оно легло тяжело.
Севария резко вмешалась:
— Каэл, не стоит поддаваться чувству вины, которое вам навязывают. Вы поступили согласно праву главы рода.
Он даже не посмотрел на неё.
— Право не запрещало мне быть честным.
Эта фраза застала врасплох всех.
Меня тоже.
Не потому что она всё исправляла. Ничего она не исправляла. Мои запястья всё ещё помнили брачные браслеты. Тело Илары всё ещё помнило годы молчания. Дети всё ещё прятались у двери, потому что род Морнхольд в их памяти означал опасность. Но это было первое признание не общей “сложности”, не удобного “я не знал”, а конкретной вины: он мог поступить иначе и не поступил.
— Нет, не запрещало, — сказала я.
Между нами повисла тишина.
Не мягкая. Не романтическая. Не та, в которой люди вдруг всё прощают. Это была тишина после честного удара, когда оба ещё стоят и оба понимают, что дальше придётся говорить без привычной брони.
— Что ты хочешь? — спросил он.
Я почти усмехнулась.
— Вчера вы задавали вопросы иначе.
— Я учусь.
— Медленно.
— Возможно.
— Хорошо. Я хочу, чтобы Эврен Кольт не приближался к Дому Семи Крылец. Хочу, чтобы дети не были переданы Совету. Хочу, чтобы грамота Ардана Морнхольда была признана действующей до открытого разбирательства. Хочу получить все вещи, которые по решению Совета должны были доставить мне в течение трёх дней. И хочу знать, почему прежняя Илара писала предупреждения в тайной комнате, пока рядом с вами готовили её развод.
С каждым пунктом лицо Каэла становилось мрачнее.
— Много.
— Это не просьбы о драгоценностях.
— Я знаю.
— Тогда начните с первого.
Он кивнул.
— Кольт уже отстранён от дел дома.
— Устно?
— Приказ будет оформлен сегодня.
— Кем?
— Мной.
— И свидетели слышали, что вы это сказали.
Он на мгновение посмотрел на Торна, Миру, горожан.
— Да. Свидетели слышали.
Севария резко выдохнула.
— Вы не можете принимать такие решения у ворот, под давлением толпы и старого дома.
— Могу, — сказал Каэл. — Я глава рода Морнхольд.
— Именно поэтому вы обязаны думать о будущем союзе!
Он наконец повернулся к ней.
— Будущий союз не даёт вам права присылать людей в дом, который вам не принадлежит.
— Я защищала ваши интересы.