Страница 36 из 65
Каэл посмотрел на половины серого листа.
— Где вы его взяли?
Слишком простой вопрос. И слишком неприятный для неё.
— В архиве Лоссов. Копии старых родовых решений хранились у нас после соглашения с Советом.
— Почему у Лоссов хранилась копия грамоты Морнхольдов?
Севария моргнула. Быстро. Почти незаметно. Но я увидела. И, кажется, Каэл тоже.
— Потому что роды готовили объединение. Вы знаете, что старые документы часто сверяются перед новым союзом.
Новым союзом.
Внутри что-то неприятно сжалось. Не ревность. Нет. Не моя. Чужая память Илары отозвалась старой болью, но рядом с ней уже стояло другое: раздражение от того, как легко Севария произносила слова о будущем браке у порога дома, куда вчера её люди хотели войти без разрешения.
Каэл перевёл взгляд на меня.
— Грамота у тебя?
— У меня.
— Я должен её увидеть.
Я устало усмехнулась.
— Вы всё ещё плохо начинаете просьбы.
Он замолчал.
Севария смотрела на нас обоих, и в её глазах снова появилось то острое недовольство, которое я видела в Ледяном зале, когда спросила о праве на землю.
Каэл медленно выдохнул.
— Леди Вейра, — произнёс он уже иначе, с усилием, но без приказа. — Позволите мне увидеть грамоту?
Я не ответила сразу.
Дети были за дверью. Горожане у ворот. Севария с разорванным вторым экземпляром. Каэл, который вчера отдал мне этот дом как проблему, а сегодня привёз дрова, но всё ещё не имел права входить без последствий. Я должна была решить не красиво, а правильно.
— У ворот, — сказала я. — Не в доме. Я покажу грамоту при свидетелях.
— Это родовой документ.
— Именно поэтому его слишком долго прятали от тех, кого он защищает.
Севария тихо сказала:
— Вы совершаете ошибку.
— Я уже начинаю привыкать к тому, что все мои права называют ошибками.
Я спустилась с крыльца. Дом отпустил меня неохотно: печати стали ярче, и дверь за моей спиной сама приоткрылась чуть шире. В щели я видела Риля. Он не выходил, но его лицо было бледным и напряжённым. Нивка стояла рядом, сжимая плечо Майры. Тарен держал Оши за руку. Они видели меня. И я видела их. Этого было достаточно, чтобы не дать страху решить за меня.
Я дошла до ворот, но не вышла за ограду. Очень важно было остаться на земле Дома Семи Крылец. Каэл подошёл снаружи. Между нами были старые прутья ворот и покосившаяся створка. Смешная преграда для дракона, наверное. Но он не попытался открыть её сам.
Севария встала чуть сбоку, держа разорванный лист. Торн и Мира оказались ближе остальных. Люди Каэла остановились у саней.
Я раскрыла серый футляр.
Грамота Ардана Морнхольда вновь отозвалась тёплым светом. Не вспыхнула на весь двор, не устроила чуда. Просто мягко засветилась по строкам, будто сама хотела, чтобы её прочитали наконец вслух.
Каэл увидел подпись первым.
Он не протянул руку. Только смотрел. И чем дольше смотрел, тем сильнее менялось его лицо. В нём не было прежнего раздражения. Не было уверенного “ты не понимаешь”. Было что-то тяжёлое, сдержанное до боли.
— Это подпись отца, — сказал он.
— Да.
— Печать целая.
— Да.
Севария вмешалась быстро:
— Целая печать не означает действующей силы. Совет имел право пересмотреть старые опекунские положения, когда выяснилось, что Дом Семи Крылец принимал детей без проверки чистоты родовых линий.
Я медленно повернулась к ней.
Вот оно.
Не “безопасность”. Не “порядок”. Не “старый дом опасен”.
Чистота родовых линий.
Слова упали на снег так холодно, что даже ветер будто отступил.
За моей спиной Нивка резко вдохнула. Я не видела её, но слышала.
Каэл тоже услышал эти слова. И посмотрел на Севарию так, словно впервые увидел не её улыбку, а то, что за ней стояло.
— Повторите, — сказал он.
Она поняла, что сказала лишнее, но отступать было поздно.
— Каэл, вы знаете позицию Совета. Дети без подтверждённого происхождения, с нарушенными знаками, с утраченной родовой строкой не могут находиться под защитой главного рода без проверки. Это ставит под сомнение порядок наследования, чистоту клятв и безопасность будущих союзов.
— Вы говорите о детях.
— Я говорю о родовой ответственности.
— Нет, — сказал он. — Вы говорите о детях так, будто они пятна на гербовой ткани.
Она побледнела. Не от страха — от злости, которую не могла показать при людях.
— Вы сейчас слишком впечатлены тем, что увидели. Это понятно. Дом влияет на вас. Леди Илара влияет на вас. Но Совет уже много лет назад признал: Дом Семи Крылец больше не должен принимать птенцов без родового подтверждения.
— Кто подписал это решение?
— Совет.
— Я спросил — кто.
Севария сжала половины грамоты. Разорванный край хрустнул в её пальцах.
— Старшие советники. Управление Морнхольдов было уведомлено.
— Уведомлено кем?
— Каэл…
— Кем?
Она замолчала.
И в этой паузе я вдруг поняла: Каэл действительно мог не знать всего. Не потому что был невиновен, а потому что слишком давно привык, что управление, Совет, старшие бумаги и удобные люди решают грязную часть дел, пока он остаётся главой рода в Ледяном зале, красивым и холодным. Незнание было не оправданием. Но оно объясняло, почему его лицо сейчас стало таким.
Не удивлённым.
Раненым собственной слепотой.
— Эврен Кольт, — сказала Севария наконец. — И советник Дорн.
Каэл закрыл глаза на секунду.
Я запомнила имя: Дорн. Сухой мужчина с длинным лицом, который в Ледяном зале спрашивал про долги по содержанию. Тот самый, кто так аккуратно уточнил, вместе ли с домом мне переходят обязанности владельца. Конечно.
— Значит, — сказала я тихо, но так, чтобы услышали у ворот, — Совет решил, что дети, оставшиеся без семьи и подтверждённой родовой строки, портят порядок. Их имена начали исчезать из книг. Дом закрыли как пустой. А тех, кто всё ещё был внутри, назвали незаконно находящимися лицами.
Севария резко повернулась ко мне.
— Вы упрощаете.
— Нет. Я перевожу на человеческий язык.
В толпе кто-то тихо произнёс: “Семь Крылец всегда принимал таких”. Другой голос ответил: “Моя прабабка говорила…” Потом шёпот прошёл по людям, уже не испуганный, а тревожный, вспоминающий.
Каэл смотрел на грамоту.
— Отец не отменял клятву, — сказал он.
Это прозвучало не как вопрос. Как вывод, до которого он дошёл сам.