Страница 46 из 91
— Она ничего особенного не дала. Прямой связи между собакой и гибелью каторжника все-таки нет. Никто этой собаки не видел. Правда, мы ее слышали, но у нас нет доказательств, что она гналась за каторжником. Полное отсутствие мотивировки! Нет, друг мой, факт остается фактом: состава преступления мы установить не можем…
Уотсон, пытаясь поддержать друга, утверждает, что состав преступления налицо, а Холмс в каком-то внезапном просветлении отвечает:
— Ничего подобного! Все это одни догадки и предположения. Нас поднимут на смех в суде, если мы явимся туда с такой фантастической историей и подкрепим ее такими уликами.
* * *
Однако, если собака и не повинна в двух первых убийствах, вряд ли можно сказать то же самое о третьем покушении, когда пес кидается на Генри Баскервиля. На глазах у читателя действительно происходит нападение, причем жестокое, и целью его, вполне возможно, было убийство: собака бросается на сэра Генри, сбивает с ног и вцепляется ему зубами в горло. И здесь дать событиям иное толкование — сложнее, потому что, в отличие от предыдущих сцен, эта разыгрывается в присутствии нескольких свидетелей.
Если же мы и в этом случае постараемся увидеть события не глазами Уотсона, который разделяет фантазии Холмса об убийце с собакой, то все выглядит чуть сложнее. И правда, огромная собака, страшная на вид, поскольку покрыта фосфором, бежит в ту же сторону, куда уходит Генри Баскервиль, и нападает на него.
Однако, каким бы ужасным ни выглядело это животное, сначала оно не проявляет агрессии и просто бежит по тропинке. Пес впадает в бешенство только после того, как Холмс и Уотсон его ранят:
Чудовище неслось по тропинке огромными прыжками, принюхиваясь к следам нашего друга. Мы опомнились лишь после того, как оно промчалось мимо. Тогда и я и Холмс выстрелили одновременно, и раздавшийся вслед за этим оглушительный рев убедил нас, что по меньшей мере одна из пуль попала в цель. Но собака не остановилась и продолжала мчаться вперед. Мы видели, как сэр Генри оглянулся, мертвенно-бледный при свете луны, поднял в ужасе руки и замер в этой беспомощной позе, не сводя глаз с чудовища, которое настигало его.
После внимательного изучения свидетельства Уотсона — а ведь доктора трудно заподозрить в симпатии к этой зверюге, которую он заранее считает виновной, — не остается никаких сомнений в последовательности развития событий. Собака не проявляла агрессии до того, как в нее выпустили несколько пуль, и только после выстрелов она бросается на баронета.
И хотя уверенности тут быть не может, логика требует признать, что выстрелы не были реакцией на нападение собаки, а спровоцировали его, и вряд ли она стала бы нападать, если бы не стрельба. И можно ли вменить в вину раненому животному то, что оно в бешенстве бросается на одного из людей, проявивших враждебность?
* * *
Но есть тут и более важный момент, чем сомнения в версии нападения. Если внимательно перечитать свидетельство Уотсона, становится видно, как фантазия об убийце с собакой неуловимо воздействует на повествование, а возможно, и на сами события.
Еще до появления пса эта идея вплетена в ткань рассказа, где мельчайшие факты мгновенно подверстываются под стандарты фантастической литературы, — как это происходит, наглядно показывает сцена ожидания:
— Тсс! — шепнул Холмс и щелкнул курком. — Смотрите! Вот она!
В самой гуще подползающего к нам тумана послышался мерный, дробный топот. Белая стена была от нас уже ярдах в пятидесяти, и мы трое вперили в нее взгляд, не зная, какое чудовище появится оттуда. Стоя рядом с Холмсом, я мельком взглянул ему в лицо — бледное, взволнованное, с горящими при лунном свете глазами. И вдруг оно преобразилось: взгляд стал сосредоточен и суров, рот приоткрылся от изумления.
Трое мужчин, хотя они пока вообще ничего не увидели, находятся в таком возбужденном состоянии («мы трое вперили в нее взгляд, не зная, какое чудовище появится оттуда», «<лицо> бледное, взволнованное, с горящими при лунном свете глазами»), что, попади в их поле зрения что угодно, это непременно покажется им ужасным — настолько они погружены в мир сверхъестественного, который определяет и выстраивает их восприятие.
И неудивительно, что при таком настрое собака представляется им чудовищем:
В ту же секунду Лестрейд вскрикнул от ужаса и упал ничком на землю. Я выпрямился и, почти парализованный тем зрелищем, которое явилось моим глазам, потянулся ослабевшей рукой к револьверу.
Сила страха столь велика, что собака в глазах Уотсона превращается в какое-то мифологическое чудовище, явившееся прямиком из ада:
Это была собака, огромная, черная как смоль. Но такой собаки еще никто из нас, смертных, не видывал. Из ее отверстой пасти вырывалось пламя, глаза метали искры, по морде и загривку переливался мерцающий огонь. Ни в чьем воспаленном мозгу не могло бы возникнуть видение более страшное, более омерзительное, чем это адское существо, выскочившее на нас из тумана.
Если не поддаваться настрою Уотсона и не воспринимать пса через призму фантастической литературы и ассоциаций из мифологии, по факту останется следующее: Холмс и Уотсон видят огромную собаку, покрытую фосфором, бегущую по болоту. Это, конечно, нуждается в разъяснениях, но не должно автоматически приводить к заключению, что мы перенеслись в преисподнюю.
Фантастическое преображение мира, доведенное до апогея в финальной сцене, происходит уже и в двух первых «нападениях» собаки. Оно, очевидно, затрагивает и рассказы доктора Мортимера, который во время лондонской встречи с Холмсом и Уотсоном, передавая слова очевидцев, описывает пса как «некое странное существо, в точности соответствующее описаниям баскервильского демона и не похожее ни на какое другое животное, известное науке. Все видевшие его утверждали в один голос: это страшный светящийся призрак непомерной величины».
Во время гибели Селдена собаку, разумеется, никто не видит, однако Холмс и Уотсон домысливают ее присутствие по звукам, которые слышатся со стороны болота, — хотя никакой уверенности по поводу их источника нет, как и достаточных оснований связывать их именно с устрашающим образом нашего пса:
Мучительный крик снова пронесся в безмолвной ночи, но теперь он был еще ближе, еще громче. И к нему примешивались какие-то другие звуки — глухое низкое рычание, напоминающее чем-то непрестанный рокот моря.
— Это собака! — крикнул Холмс. — Бежим, Уотсон, бежим! Боже мой! Только бы не опоздать!
* * *