Страница 30 из 91
Какой же статус приписать заявлениям, которые я только что сделал, — о том, что Эдип, доктор Шеппард и Клавдий не виновны в преступлениях, в которых их обвиняют? На первый взгляд эти заключения представляются ложными, ведь они не согласуются с тем, что вроде бы утверждается в этих книгах. Но на самом деле все не так просто. Очевидный барьер от несуразностей — наличие у текста определенных
пределов
, то есть тот факт, что текст содержит ограниченное количество высказываний
[16]
[Это утверждение, впрочем, стоит понимать относительно, учитывая существование вариантов и черновиков. По поводу раираничения материальных пределов текста и его субъективных пределов см. также мою книгу «Кто убил Роджера Экройда?», с. 126–133.]
; здесь я имею в виду
материальные пределы
текста, которые совершенно не совпадают с его
субъективными пределами
. Попробую пояснить свою мысль.
Прежде всего подчеркну, что различить истинные высказывания («Гамлет — племянник Клавдия») и ложные («Гамлет — брат Офелии») легко, если речь идет о незамысловатых критических прочтениях, которые просто повторяют в том или ином виде то, что утверждает сам текст. Ясно, что в случае литературоведческих исследований, включающих интерпретации, все не так однозначно, но, даже если не касаться таких случаев, любой разбор текста, содержащий психологический анализ, быстро выходит за рамки однозначных утверждений — в область догадок, предположений, которые могут быть сделаны на основе текста, но говорить о них с уверенностью нельзя. Короче, если оставаться в зоне того, что текст непосредственно сообщает, мы рискуем получить бесспорные, но мало кому интересные прочтения.
А еще
мир, созданный литературным текстом, — это мир неполный
, хотя некоторые произведения и формируют более завершенные миры, чем другие. Было бы правильнее говорить о фрагментах разных миров, составленных из частей, характеризующих героев, — и еще из диалогов, причем эти фрагменты не образуют единого целого. А главное, эта ущербность мира, выстроенного в произведении, связана не с недостатком информации, который работа исследователей могла бы хоть когда-нибудь восполнить (как, например, в исторических науках), а с провалами в структуре — иначе говоря, этот мир не страдает от неполноты, потому что никогда и не был ни полным, ни законченным. В литературе мы имеем дело с
дырчатой вселенной
.
Эта неполнота резко бросается в глаза в описаниях, которые содержат конкретные детали, но оставляют множество открытых для воображения областей. Уже давно подмечено, что литературные описания, если их сравнивать с фигуративной живописью и кинематографом, дают больший простор выдумке читателя, и часто это причисляют к достоинствам литературы.
Впрочем, любое повествование предоставляет воображению огромное поле деятельности: ведь в книге всегда есть умолчания, как намеренные, так и ненамеренные. Изначально вроде бы не предполагается, что читателя должны заботить такие лакуны, но маловероятно, чтобы ему не захотелось восполнить пробелы, особенно если текст пестрит загадочными следами неописанных событий.
К описательным и повествовательным пробелам стоит добавить еще и третий тип неполноты, связанный с персонажами. Нам не рассказывают о многих психологических и событийных составляющих жизни литературных героев. Такая неопределенность отчасти связана с одним принципиальным положением, которое я разберу чуть позже, — а именно с особым способом бытия литературных персонажей. Ведь они, я убежден, на деле располагают куда большей самостоятельностью, чем мы им предоставляем, и могут, следовательно, проявлять инициативу, не спросив разрешения ни у автора, ни у читателя. Эта склонность персонажей к независимости только подчеркивает неполноту литературных миров, усиливая присущую им зыбкость, — в результате становится еще сложнее придать их структуре цельность и стройность.
* * *
Однако эта неполнота литературного мира — не абсолютна. Ее ограничивает вмешательство читателя. Он заполняет — пусть не во всем, но хотя бы частично — лакуны текста. Эта работа по достраиванию — или, если хотите, по субъективному завершению текста — ведется и в случае описаний, и для остальных умолчаний, в частности касательно мыслей и поступков персонажей. Такое достраивание, в зависимости от конкретного читателя, может быть более или менее осознанным, более или менее точным — именно из-за этого, как только разговор выходит за рамки простой констатации общепризнанного, взаимопонимание между читателями одной и той же книги становится невозможным, ведь на самом деле они говорят о разных книгах.
Из-за этого процесса достраивания было бы утопией полагать, что существует некий канонический текст или просто единый для всех текст, на который проецируют себя разные читатели. А если бы такой текст и существовал, мы, к сожалению, не смогли бы с ним взаимодействовать иначе как через призму субъективности. Ведь сам читатель завершает произведение и дополняет, хоть и не навсегда, мир, который в нем открывается, и при каждом прочтении делает это по-новому.
Такая субъективность и недостроенность мира каждого произведения подводит нас к мысли, что вокруг любого из них существует
промежуточный мир-посредник
. Его наличие обусловлено тем, что число высказываний, составляющих любой текст, ограниченно, и увеличить количество доступной информации невозможно. Причем мир-посредник граничит с областью как сознательного, так и бессознательного, и домыслы читателя направлены на то, чтобы достроенное таким образом произведение обрело самостоятельное значение. Мир-посредник — иной мир, в его пространстве царят иные законы, он более подвижен и многолик, чем само произведение, и необходим для того, чтобы в результате бесконечного количества встреч с читателем исходный текст достиг хотя бы минимальной цельности.