Страница 117 из 124
Веда щёлкнула фонариком и скользнула взглядом по помещению, куда они только что ввалились. Это оказалось нечто вроде предбанника, и сквозняком оттуда нёс откровенно прокисший запах. Пространство было явно служебным, зажатым между кухней и точкой утилизации, где фильтруются отходы: повсюду валялись ящики с тухлятиной, стеллажи с банками, раскиданные перчатки и клочья чьей-то формы, а на стенах и полу виднелись пятна запёкшейся крови и нечто, в чём с трудом угадывались фрагменты человеческих останков.
Дверь Веда тут же подпёрла каким-то невероятно тяжеленным продуктовым контейнером. Кучеряшка сидела прямо на грязном полу, тяжело и рвано дышала, дрожала всем телом, бормотала что-то про маму, и слёзы лились по её щекам, словно дождь по стеклу. Было ясно: время утекает сквозь пальцы.
Оставив подругу на полу, Веда осторожно ступила в кухню. Здесь, как и ожидалось, было тухло. На расстойке красовались уже какие-то монструозные облака из испорченного теста, раздувшиеся до невероятных размеров. Конечно же, на них за всё время не позарился ни один заражённый. А вот с телами тут явно перекусили с аппетитом: по всему полу были раскиданы пожёванные и изуродованные повара в заляпанных халатах. В самом же зале можно было обойтись без фонарика, потому что дневной свет просачивался сквозь запылённые окна. За барной стойкой страдал полудохлый пустыш, от которого осталась лишь тень официанта: одной руки у него не было вовсе, и то ли собратья им не побрезговали, то ли обратился он позднее них. Пустыш лежал, жалко дёргаясь, и только сипел. Монтировка в руке Веды откликнулась, сама знала, что нужно делать, и после одного короткого движения его страдания прекратились. На звук расправы сонно пришлёпала ещё одна молоденькая официантка в фартуке, тоже явно не за заказом, и тут же получила в лоб свою долю узбогоина. Кажется, на этом заражённые в данном кафе закончились. Веда рванула обратно, вновь подхватила Кучеряшку под мышки и поволокла её в зал. Надо было что-то делать, причём быстро, потому что та уже начинала закатывать глаза. Живот у неё пульсировал болезненно, под одеждой алела кровоточащая дыра, и пуля попала чуть левее пупка. Живот надулся, кожа стала восковой, губы посинели, а дыхание сделалось неровным и прерывистым.
— Не бойся, Кучерявая, ты женщина! — едва слышно пошутила Веда и погладила подругу по липким, спутанным волосам. — Сейчас тебе станет спокойно… и хорошо, — добавила она, искренне надеясь, что хотя бы одно из этих обещаний сбудется.
Стараясь не дрожать, Веда расстегнула куртку подруги и отогнула залитую кровью майку. Рана оказалась аккуратной, но глубокой. Она на автомате продезинфицировала руки хлоргексидином, хотя толку от этого было мало, ведь с её даром это скорее ритуал, чем реальная необходимость, и наложила ладони на рану. Кровь сочилась медленно, а лицо Кучеряшки скривилось в последней тоске, причём не столько от боли, сколько от осознания: «Вот ведь дура, зачем я вообще за ней пошла…»
— Благословение Улья да прольётся сквозь мои руки, — Веда приложила ладони к ране, вспоминая, как дед лечил других. — Пусть твоё сердце бьётся. Пусть плоть крепчает. Живи, подруга. Живи назло всему. Живи свою жизнь достойно и во благо.
Она закрыла глаза и тут же пожалела, что оказалась такой до фига сердобольной! В тот самый момент, когда её ладони опустились на рану Кучеряшки, боль ударила её, будто поезд сбил на полном ходу. Из живота Веды вырвалась маслиной кровь. Она вскрикнула, глаза распахнулись до предела, зрачки прыгнули в безумии, и слёзы выстрелили. Живот свело, и казалось, что внутри её крутят мясорубкой, выкручивая кишки через пупок. Она тяжело задышала, сгорбилась и схватилась за рану, уже мокрую, горячую и отчаянно пульсирующую. А Кучеряшка, наоборот, задышала легче, и цвет начал возвращаться к её щекам. Она смотрела на Веду мутным взглядом и тихо прошептала:
— Мам?
А Веда вытерла губы рукавом, сплюнула кровь на пол и прохрипела в ответ:
— Это была очень дорогая медицинская услуга…
И вырубилась.
Неизвестно, сколько времени Веда провалялась без сознания, может, пару часов, а может, и целую вечность. Но когда она наконец пришла в себя, то с досадой и испугом обнаружила, что осталась совершенно одна. В гулком помещении бывшего кафе-ресторана царил беспорядок, однако Веда сразу заметила, что на спинке стула лежали грязные, пропитанные кровью шмотки Кучеряшки. Ну, значит, та успела переодеться и снять с себя кровавое тряпьё. Веда повертела головой и нашла свой рюкзак, который выглядел так, будто его потрошила голодная крыса. Только крыса обычно не уносит с собой бутылку с живцом, аптечку, весь съестной запас, запасные носки, зажигалку и фонарик. Короче говоря, подруга прихватила всё, что хоть как-то могло бы ей пригодиться в дальнейшем пути, всё, кроме одного. Монтировки. Она валялась в углу и гордо сверкала ржавыми боками, и тут Веда не выдержала и разразилась хохотом при виде верной фомки.
— Боже, опять эта чёртова монтировка! — хрипела она, согнувшись пополам и вжимаясь лопатками в липкий пол. Она с ней пришла, с ней и уйдёт!
Смех рвал горло, тряс плечи и отзывался болью в животе, где всё ещё слабо пульсировала её собственная, добровольно принятая рана. Но даже сквозь эту боль Веда продолжала хохотать, минуты две. А потом резко стихла и наполненными влагой глазами уставилась в потолок. Кучеряшка ушла, наверное, решив, что Веда уже откинулась. А та на самом деле просто лежала в отключке, пока её многострадальный организм лихорадочно латал пробоину. Это был первый и, если Веда сможет этого избежать, самый последний раз, когда она активировала свой хилл. Опыт оказался совершенно болезненным и жестоким. Да, Светозар предупреждал, говорил, что при исцелении рана переходит на её тело и что чужая боль станет её болью. Теоретически она всё понимала, но когда практическая часть впилась в её плоть раскалённым гвоздём, стало ясно: она понятия не имела, насколько это может быть адски больно. И что теперь, спрашивается? Если кому-то разнесёт к херам ногу, ей что, тоже оторвёт? Ну и чудненько. Вот это дар так дар. Повезло, мать его, подарочек с душком. Иногда ей казалось, что было бы куда спокойнее быть обычным знахарем: просто читать людей, пускать по каналам светлую энергию и шарить руками над ранами. Пусть бы не было этой стремительной регенерации, пусть бы лечила по несколько подходов, зато не корчилась бы от боли, перетаскивая на себя чужие увечья. А так — дерьмо, как оно есть.