Страница 60 из 71
Глава 29. Дело
Марк
— Я хочу официально заявить, — прошептал Тим, пока мы крались вдоль живой изгороди к тёмной громаде отцовского дома, — что это
худшая идея
, в которой я когда-либо участвовал. А я однажды на спор съел кактус.
— Тс-с.
— Я просто фиксирую для протокола. Чтобы, когда нас закатают в фундамент новой парковки, мои последние слова были «я же говорил».
— Тим.
— Молчу-молчу. Как партизан. Как очень болтливый партизан.
План был такой. В субботу отец улетал на переговоры — я знал это, потому что прилежный сын теперь был в курсе расписания папеньки.
Дом не пустовал — оставалась охрана, прислуга, камеры, — но самого хозяина не было, а это меняло всё. При отце в дом не сунулся бы и сам дьявол. Без него — оставался шанс. Маленький, кривой, но шанс.
Я вырос в этом доме. Я знал его лучше, чем кто-либо, — где скрипит паркет, где слепые зоны камер, где запасной вход, которым пользовалась прислуга и о котором отец, в своём барском высокомерии, кажется, вовсе забыл.
А ещё я знал код от чёрного хода. Отец не менял его годами — из той же лени сильных мира сего, которые уверены, что до них никто не доберётся.
Гордыня. Семейное наше
проклятие
. Сегодня она работала на меня.
— Так, — выдохнул Тим, когда мы добрались до неприметной двери на задах. — Напомни, почему именно я? У меня же нет ни одного полезного навыка для взлома. Я гуманитарий. Я умею только обаятельно врать и красиво есть
булочки
.
— Ты здесь, потому что обаятельно врать — это ровно то, что понадобится, если нас остановит охрана.
— А. — Тим приосанился. — Тогда я на своём месте. Это я могу. Хочешь, прямо сейчас наплету, что мы санитарная инспекция?
— В два часа ночи?
—
Срочная
санитарная инспекция. По жалобе. На тараканов. — Он подумал. — Богатые тоже плачут, Марк. И тараканы у них тоже бывают. Это сближает.
Я набрал код. Замок щёлкнул — покорно, буднично, как тысячу раз в моём детстве. Дверь поддалась.
— Не могу поверить, что сработало, — прошептал Тим. — Я морально готовился к сирене, прожекторам и собакам. У тебя есть собаки?
— Нет.
— Жаль. Собаки добавили бы драматизма.
Мы скользнули внутрь.
Дом встретил нас темнотой и тишиной — той особой, дорогой тишиной, которой обставляются дома, где живут деньги и
не живёт счастье
. Я знал дорогу с закрытыми глазами. Кабинет отца — на втором этаже, в дальнем крыле, за двойными дверями, к которым я в детстве боялся даже подходить.
Мы крались по коридору, и Тим, не выдержав, прошептал:
— Слушай, а нормально вообще, что мы грабим твоего отца? Я в смысле этически. Я не моралист, просто… это же папа. У меня бы рука не поднялась обчистить своего, хоть он и зануда.
— Он собирается уничтожить семью Арины через её больного брата, — тихо сказал я. — И меня использовать как инструмент. Этично ли мне ему мешать — вопрос, который я закрыл для себя ещё неделю назад.
Тим помолчал.
— Знаешь, — сказал он уже без шуток, — а ты молодец. Я серьёзно. Не каждый пойдёт против такого отца. Большинство бы сдулось и стало таким же. — Он хлопнул меня по плечу в темноте. — Ладно. Грабим папу.
Во имя любви.
Романтика, мать её.
Первый звоночек случился на лестнице.
Свет фонарика — чужого — мазнул по стене этажом ниже. Охранник. Обход.
Я вжал Тима в нишу за колонной, зажал ему рот ладонью — на всякий случай, зная его талант комментировать в самый неподходящий момент. Мы замерли. Шаги внизу. Луч фонаря прополз по перилам, по ступеням, по стене в полуметре от нас. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом.
Шаги удалились.
Я убрал ладонь.
— Ты только что, — выдохнул Тим одними губами, — лапал мой рот. Я думал, у нас деловые отношения.
— Я спасал тебе жизнь.
— Романтично. Но в следующий раз
спроси разрешения
.
Кабинет был заперт, конечно. Но я знал и про это — знал, где отец прячет запасной ключ, потому что подсмотрел мальчишкой и хранил это бесполезное знание
двадцать лет
, не подозревая, что однажды оно спасёт чужую семью. Бронзовая статуэтка на консоли. Под основанием. Ключ лёг в ладонь холодным, тяжёлым обещанием.
Мы вошли.
Кабинет отца.
Логово акулы.
Тёмное дерево, кожа, запах дорогого табака и власти. Я бывал здесь сотни раз — на воспитательных беседах, на показательных разносах, на редких, дежурных похвалах. Я ненавидел эту комнату всем существом. И вот теперь стоял в ней ночью, как вор, чтобы вынести из неё то, что превратит её хозяина из охотника в жертву.
Сейф был за картиной — банально, по-киношному, отец и в этом остался предсказуем. Я знал комбинацию? Нет. Но я знал отца.
— Ставлю на дату, — сказал я, опускаясь перед сейфом. — Он самовлюблён. Это будет что-то про него. День, когда он провернул свою первую большую сделку. Он рассказывает о ней на каждом ужине двадцать лет.
— А ты её помнишь?
— Я её наизусть знаю. Он позаботился.
Я набрал. Замок мигнул красным.
— Или нет, — сказал Тим.
Я набрал второй вариант — дату, когда он поглотил компанию деда Арины… нет, стоп, это не то. Я выдохнул. Подумал. Отец. Что для него священнее сделок?
Только одно.
Он сам.
Я набрал день своего собственного рождения — не из сентиментальности, упаси боже, а потому что для отца я был его главным проектом, его продолжением, его лучшей инвестицией. Не сыном.
Активом
.
Замок мигнул
зелёным
. Щёлкнул.
— Фу, — выдохнул Тим. — Я уж думал, придётся применять план «Б».
— Какой план «Б»?
— Паника и позорное бегство. У меня всегда наготове.
В сейфе было то, ради чего мы пришли. Папки. Флешки. Документы, которые отец не доверил никому, потому что в них была вся его подлинная, неприглядная анатомия: схемы, которые не показывают партнёрам, сделки, которые не переживут дневного света, имена, суммы, даты.
Двадцать лет грязи
, аккуратно подшитой рукой человека, уверенного, что её никто никогда не увидит.
Я фотографировал, копировал, складывал — быстро, методично, как меня же он и учил работать с документами. Ирония, от которой хотелось то ли смеяться, то ли выть.
— Марк, — тихо сказал Тим, стоявший на стрёме у двери. — Тут хватит, чтобы его закопать?
Я просмотрел последнюю папку. И понял, что да. Хватит. Хватит с лихвой.
— Хватит, — сказал я, — чтобы он до конца жизни делал ровно то, что я ему скажу. А скажу я немного. Всего одно слово.