Страница 58 из 71
Глава 28. Отпустить
Марк
Всю жизнь я знал только один способ получать желаемое: брать. Напролом, в лоб, давя весом. Хочешь — возьми. Мешают — сломай. Это работало. Это всегда работало.
И только теперь, когда на кону оказалось единственное, что я по-настоящему хотел, я понял, насколько это беспомощный способ.
Потому что Арину нельзя было
взять
. Её семью нельзя было спасти нахрапом. А отца — отца нельзя было победить в лоб, потому что в лобовом столкновении он был сильнее, опытнее и безжалостнее меня. Двадцать лет он жрал таких, как я, на завтрак.
Значит, надо было отучиться брать. И научиться чему-то, чего я не умел никогда.
Отпускать. Ждать.
Бить не туда, куда хочется, а туда, куда нужно. Не своим оружием — а чужим.
Первое, что я понял: рвать с отцом сейчас
нельзя
.
Это был мой первый порыв — прийти и в лицо сказать всё, что я о нём думаю. Швырнуть ему его наследство. Хлопнуть дверью так, чтобы посыпалась штукатурка. Красиво, благородно, по-мужски.
И абсолютно по-идиотски.
Потому что стоит мне открыто пойти против — и он мгновенно поймёт, что я угроза. Усилит охрану, перепрячет бумаги, ускорит атаку, пока я не успел помешать. Он не дурак — он почует измену за версту. А мне нужно было обратное: чтобы он не чуял ничего. Чтобы считал меня тем, кем я был всю жизнь, — своим продолжением, послушным сыном, удобным ключиком.
И тогда я сделал то, что далось мне тяжелее всего, что я когда-либо делал.
Я пришёл к отцу и притворился, что
сдаюсь
.
— Я думал над твоими словами, — сказал я, садясь в то же кресло, в котором три недели назад впервые в жизни сказал ему «нет». — Ты был прав. Чувства — это для слабых. Я повёл себя как мальчишка.
Отец посмотрел на меня поверх бумаг. Долго, внимательно, своим фирменным взглядом, которым он просвечивал людей насквозь, как рентген. Я выдержал. Я представил, что я на корте, на тай-брейке, и от моего лица зависит исход, — и держал ровную, чуть виноватую мину блудного сына.
— Вот как, — медленно произнёс он. — И что же тебя надоумило?
— То, что ты прав, — сказал я. — Эта девочка — пустышка, я наигрался. А дело — дело всей твоей жизни, как ты сказал. Глупо упускать такой шанс из-за юношеской хандры. — Я заставил себя усмехнуться его же мерзкой усмешкой. — К тому же мне всё равно когда-нибудь это наследовать. Так почему бы не начать учиться у лучшего?
Я знал, на что давить. Тщеславие. Его вечное, ненасытное желание видеть во мне себя. Я скормил ему ровно то, что он хотел услышать, — и смотрел, как недоверие в его глазах медленно тает, сменяясь самодовольством.
— Ну наконец-то, — сказал он, и в голосе зазвучало почти отеческое тепло — настолько фальшивое, что меня замутило. — Я уж думал, девчонка испортила тебя окончательно. Рад, что ошибся. — Он подался вперёд. — Хорошо. Раз ты со мной — учись. Смотри, как это делается.
И он начал рассказывать.
Господи, как же он
любил себя
в эти минуты. Как смаковал собственную гениальность, выкладывая передо мной — перед сообщником, перед наследником, перед своим продолжением — детали операции. Кого он уже перекупил. Через какие структуры идёт скупка. Когда планирует нанести решающий удар —
аккурат после финала
, чтобы добить семью, пока все отвлечены. Где у него слабые места и почему их нет.
Я слушал, кивал, задавал правильные вопросы — заинтересованные, деловые, вопросы прилежного ученика. А внутри холодно, методично складывал каждую крупицу в копилку. Имена. Даты. Схемы. Всё, что потом можно будет обернуть против него.
Это было
отвратительно
.
Сидеть напротив родного отца, изображать его единомышленника, ловить его одобрительные взгляды и знать, что каждое его слово ты записываешь, чтобы потом вонзить ему в спину. Я всегда считал отца чудовищем. А в тот вечер на секунду испугался, не становлюсь ли я таким же — лживым, двуличным, играющим людьми.
Но потом я вспомнил её лицо у окна. «Ради его хороших дней я готова на что угодно». И понял разницу.
Отец играл людьми ради выгоды. Я играл им ради того, чтобы
спасти
. Может, со стороны это и выглядело одинаково грязно. Но я знал, ради чего пачкаю руки. А он давно забыл, что у грязи вообще бывает причина.
Я отпускал себя прежнего — чистоплюя, который брал только в лоб и гордился этим. И знаете что? Не очень-то и жалко.
С Тимом мы встретились той же ночью.
— Ну? — спросил он, когда я пересказал ему всё, что вытянул из отца. — Удар после финала. Значит, у нас есть фора. Немного, но есть.
— Есть, — кивнул я. — И есть кое-что получше. Он проболтался, где держит то, что нам нужно. Не в банке, не у юристов — у себя. В домашнем кабинете, в
сейфе
. Все его настоящие схемы, та грязь, которую нельзя доверить чужим. Он слишком самовлюблён, чтобы держать компромат на себя где-то, кроме как под собственным боком.
Тим присвистнул.
— То есть нам надо залезть в сейф к одному из самых опасных людей страны. В его собственном доме. Который наверняка напичкан охраной.
— Примерно так.
— Марк. — Тим посмотрел на меня очень серьёзно. — Ты понимаешь, что если нас поймают, нам
конец
? Не «папа поругает». Конец. Таких, как он, не подают в суд. Такие решают вопросы… иначе.
— Понимаю.
— И всё равно
полезешь
?
— Полезу.
Тим помолчал. А потом ухмыльнулся — той самой бесшабашной ухмылкой, за которой прятался самый верный человек, какого я знал.
— Ну и отлично, — сказал он. — А то я уж заскучал. — Он хлопнул меня по плечу. — Знаешь, ради чего я в это ввязываюсь? Не ради тебя, морда твоя угрюмая, не обольщайся. Ради того, чтобы потом, когда у вас с твоей колючей королевой будут дети, рассказывать им, какой их дядя Тим был герой. Это, я считаю, стоит небольшого взлома.
— Ты ей даже не дядя.
— Стану. Я
настойчивый
.
Я засмеялся — впервые за эти чёрные дни. С Тимом всегда можно было засмеяться, даже стоя на краю.
А под утро, возвращаясь к себе, я прошёл мимо кортов.
Она была там. Уже. В такую рань — тренировалась одна, в сером свете рассвета, отрабатывая подачу за подачей с той остервенелой сосредоточенностью, которую я так в ней любил.
Не сломленная.
Собранная
. Злая и прекрасная.
Я остановился в тени, чтобы она не заметила, и просто смотрел.
Мне до боли хотелось подойти. Сказать: я не предавал тебя. Это мой отец, а я воюю против него, я лезу в его сейф ради твоей семьи, ради твоего брата, ради тебя. Поверь мне.