Двойная ошибка

Глава 19. Лицемеры

Есть особая мерзость в том, как быстро мир меняет к тебе отношение, узнав цифру на твоём

ценнике

.

Ещё неделю назад я была пустым местом. Девочкой из «Д», которую не замечали, обливали йогуртом, обсуждали в третьем лице.

А теперь — теперь я стала желанной. Ценной.

Перспективной

.

И это было

омерзительнее

всего, что я пережила в «Аксиоме».

Кампус будто подменили.

Те самые лица, что месяцами смотрели сквозь меня, расплылись в улыбках. Со мной здоровались первыми. Мне придерживали двери. На лекциях рядом норовили сесть те, кто раньше брезгливо отодвигался.

Девицы из свиты Кристины — той самой свиты! — вдруг обнаружили, что мы, оказывается, «всегда симпатизировали друг другу», и наперебой звали меня то на чай, то в свой закрытый клуб, то ещё в какую-нибудь дребедень, куда вчера не пустили бы и на порог.

Маргарита Аркадьевна превзошла всех. Женщина, которая методично травила меня неделями, теперь смотрела на меня влюблёнными глазами и на каждой лекции находила повод сообщить аудитории, какой «выдающийся аналитический ум» у «нашей Арины». Меня едва не выворачивало от этой приторности. Я почти скучала по её прежней ненависти. Ненависть хотя бы была

честной

.

Апофеоз случился в среду.

Ко мне в столовой подсела Алиса — та самая, которую я обыграла в четвертьфинале, та самая, что ломала под меня всю свою «справедливость мироздания». Подсела с улыбкой на тридцать два зуба, поставила передо мной кофе — «угощаю!» — и защебетала, будто мы лучшие подруги с пелёнок.

— Слушай, я всегда говорила, что в тебе что-то есть, — ворковала она. — Эти выскочки просто завидовали. А мы же с тобой, ну, одного поля… в смысле, понимаем друг друга. Кстати! Мои родители на той неделе устраивают приём, будут все стоящие люди, я бы могла тебя представить…

Я смотрела на неё и вспоминала, как эта же Алиса фыркала за моей спиной в моей же комнате. Как радовалась, выходя на меня в четвертьфинале, — предвкушала, как «вынесут девочку из «Д»».

— Алиса, — сказала я, отодвигая кофе. — Месяц назад ты желала мне вылететь в первом круге. Что изменилось? Только честно. Ты ведь умеешь, когда захочешь.

Она запнулась. Заулыбалась ещё шире — фальшивее некуда.

— Ну что ты, я никогда…

— Изменилась цифра, — закончила я за неё. — Не я. Цифра. Спасибо за кофе. Допей сама — тебе сейчас слаще, чем мне.

И ушла, оставив её хлопать накладными ресницами.

Потому что все они любили теперь не меня. Они любили

фамилию

. Цифру. Связи, доступ, возможность.

Я для них как была, так и осталась не человеком, а функцией — просто функция сменила знак. Минус на плюс. Суть осталась прежней.

Я всю жизнь от этого бежала. Я приехала в «Аксиому», чтобы хоть раз в жизни меня оценили за то, что я делаю, а не за то, чьё имя я ношу.

И корт мне это почти дал — я заработала своё место ракеткой, потом и кровью, на глазах у всех. А теперь это перечеркнули одной строчкой в чате. Теперь я снова была фамилией. Только и всего.

Лиза — единственная, кто не изменился. Она по-прежнему таскала мне конспекты, по-прежнему грызла карандаш и по-прежнему смотрела на меня как на Арину, а не как на актив.

Но даже ей я больше не могла открыться до конца. Что-то во мне затворилось — наглухо, на все засовы — в тот самый момент, когда я прочла тот чат. Я снова стала тем, чем была до «Аксиомы»: крепостью

без единой двери

.

Так безопаснее. Я попробовала однажды открыть дверь. Получила то, что получила.

Марк не отступал. Это надо отдать ему должное — или поставить ему в вину, я так и не решила.

Он ловил меня в коридорах — я обходила.

Он писал — я не читала.

Он подкараулил у кортов, и в его глазах было что-то такое, отчего у меня предательски ёкнуло под рёбрами, и он сказал: «Арина, я найду, кто это сделал, клянусь, я докажу тебе…» — а я прошла мимо, как мимо пустого места. Как когда-то проходили мимо меня.

Пусть знает,

каково это

.

Я говорила себе, что мне всё равно. Что я его вычеркнула. Что человек, чья близость обернулась строчкой «какую птицу подцепил», не стоит ни одной моей мысли.

Днём в это даже получалось верить.

А потом наступала ночь.

И вот ночью моё собственное тело устраивало бунт против всего, что я так твёрдо решила днём.

Я лежала в темноте, и моя рука, будто не моя, скользнула вниз, под узкие трусики. Пальцы коснулись клитора — и он тут же отозвался, набухнув, как по команде.

«Блядь, как же ты хорошо принимаешь»

, — прозвучал в голове его голос, и я вздрогнула.

Я начала водить пальцем по кругу, медленно, как он делал это своим языком, и внутри всё похолодело от возмущения и разгорелось от желания.

Я ненавидела его. И хотела.

Одновременно

.

Мой палец вошёл в меня легко, потому что тело уже предавало меня, становясь мокрым.

Я добавила второй палец, пытаясь растянуть себя так, как растягивал он, но это было жалкое подобие.

«Сделай так, чтобы я забыла своё имя»

, — требовала я тогда, и сейчас я почти слышала свой собственный сдавленный стон в ответ.

Моя вторая рука поднялась к груди, нашла сосок и защипнула его, точно так, как он делал, срывая с меня стон. Боль и удовольствие смешались, и я ускорила движения, пытаясь догнать ту самую волну.

Я закусила губу, чтобы не издать ни звука.

Я пыталась думать о матче, но вместо этого в голове всплывало:

«Моя девочка»

.

И от одного этого воспоминания по мне пробежала дрожь. Я вспомнила, как он входил в меня сзади, и пальцы задали темп, почти грубо, точно так, как он бы это сделал.

Я доводила себя до края, до той самой точки, где мир сужается до одной искры, и когда спазм наконец накрыл меня, это было не облегчение.

Это было жалкое, обманчивое подобие того, что было с ним. Разрядка пришла, но она была пустой, холодной. Не было ни того огня, ни той волны. Было только острое, горькое разочарование в собственном теле.

Потом я лежала в темноте, злая на саму себя до зубовного скрежета.

Он испортил меня. Раньше мне хватало себя самой. А теперь моё собственное тело отказывалось довольствоваться мной. Оно знало, как бывает иначе. Оно помнило его — и тосковало.

Я могла запретить себе думать о нём. Но я не могла приказать телу его забыть. И вот это бесило меня больше всего — что даже здесь, в самом интимном, он теперь присутствовал. Непрошеный. Неискоренимый.

Он отнял у меня даже это. Как до того отнял корт, покой, имя.