Бар "Амбар"

4. Рустамовы блины. Суббота 3 мая

По пятницам наш «Амбар» работает до пяти утра, но я не выдержала и ушла в третьем часу. Игорю предложила закрыться пораньше, но он уверил, что доработает до последнего гостя. Когда я уходила, девица с подоконника уже стояла у стойки, наклонившись к Игорьку и опираясь на стойку своей внушительной грудью, а тот, ухмыляясь и сверкая белыми зубами, рассказывал ей что-то, от чего она непрерывно тряслась и хихикала. Над низкими джинсами торчали красные стринги, и я уже не сомневалась, что уйдут они вместе.

Я пошла пешком, потому что метро не работало и потому что я люблю ходить пешком. До дома идти минут тридцать, что для меня почти ничто. С Мишей в своё время мы исходили пешком всю Москву, могли гулять часов по пять и не уставали. Правда, были мы тогда куда моложе.

Мда, давно я не шаталась по улицам ночью. Они оказались совсем не такими тихими и пустынными, как мне бы хотелось. С диким, чудовищным ревом проносились мотоциклы (я вздрагивала и шепотом желала им всем смерти, но потом, устыдившись, заменяла смертную казнь на перелом ноги). То тут, то там играла музыка, около клубов и баров толпились пьяные люди, слышались громкие голоса, смех. Громка московская пятничная ночь.

Наконец, я свернула в арку и зашла в наш уютный, всегда такой тихий зеленый дворик. Но и там покоя мне не было. Адская машина в клубах черной пыли с ревом и грохотом дробила асфальт. Я в ужасе уставилась на эту сюрреалистичную картину. Три часа утра! Потом заметила мрачную соседку в ночной рубашке и болотных сапогах.

— Полицию жду, — угрюмо сообщила она. — Совсем офонарели со своими раскопками. Полгода живем на стройке, так еще и по ночам долбить начали. Уеду отсюда, невозможно так жить. К тетке уеду в Батуми, на море буду жить, а эти тут пусть как хотят.

— Этот асфальт совсем недавно положили, он свежий совсем, — ошарашенно пробормотала я.

— Это у них система такая! Положили — сняли, положили — сняли. Бордюр нам сколько раз меняли? Третий бордюр за год! Теперь и по ночам колобродят! Выжать нас хотят из центра, земля тут золотая, многоэтажку влепят и будут деньги загребать. Да только хрен я отсюда уеду, лягу под экскаватор, и пусть как хотят.

— А Батуми?

— Да что я там не видела! Дыра дырой.

— Господи, я же только утром кроссовки помыла, — вздохнула я, и по пыльному песку с щебенкой побрела домой.

Дома без особой надежды позвонила Арчи — хрен там. Написала еще несколько сообщений. Удалила. Написала помягче. Заварила чай. Спать не хотелось. Это было странно, ведь обычно я тот еще жаворонок. В последний год вообще начала просыпаться как бабка старая — в шесть утра. Хотя на работу не нужно было. И вообще никуда — не нужно.

Вообще-то мне «всего» 40 лет. Как там в известном фильме? «В 40 лет жизнь только начинается» Моя жизнь закончилсь в 34. Как это так вышло? И с чего все началось?

Началось, видимо, с того, что я родилась. И назвали меня Глафира. Глафира, представляете⁈ Дурацкая шутка отца. Думаю, он хотел мальчика и разозлился, что сразу не вышло. А мама не стала спорить. Она вообще была очень спокойной и, можно сказать, «мудрой» женщиной. А можно сказать — замкнутой и равнодушной.

Я не помню, чтобы они с отцом хоть раз поругались. Но и проявлений любви между ними я тоже не припомню. Каждый жил своей жизнью в отдельном помещении. Отец в спальне перед теликом — мама на кухне с книгой. Отец на балконе с сигаретой — мама в спальне с книгой. Отец на кухне с газетой — мама в детской читает нам с Сашкой книгу. Так мы и росли: в полной, благополучной, но не пересекающейся семье. Саша и Глаша.

В один момент отец собрал вещи и съехал. Молча, ничего нам не объясняя. А мама продолжила жить как жила, будто и не заметила его отсутствия.

Я была единственной Глафирой в саду, школе, институте и вообще в мире. Не то, чтобы меня это сильно ранило, надо мной даже никто особенно не смеялся. Я всю жизнь старалась быть максимально незаметной, и мне это удавалось. Училась хорошо, но не слишком. На кружки не ходила, на сцене в актовом зале не выступала, стенгазету не рисовала и от всех людей хотела лишь одного — чтобы меня оставили в покое.

От всех, кроме одного. Мишка Тихонов. Он не был самый красивый в классе, самый умный или еще какой-нибудь самый. Но он стал самым близким и важным человеком для меня. Мы жили рядом, ездили в школу на одном автобусе. Сначала случайно, а потом стали специально встречаться и вместе ездить в школу и домой. Потом отказались от автобуса, который довозил нас всего за три остановки и стали ходить пешком. Полчаса туда и полчаса обратно. Наш час. Потом сели за одну парту. Потом… Я уже не представляла своей жизни без него.

Никому до нас не было никакого дела. Другие школьные романы (настоящие или воображаемые) бурно обсуждались, страсти кипели, «Санта-Барбара» приковывала к экранам дома, а в школе творилась своя «Санта-Барбара», не менее страстная и запутанная.

А мы… просто дружили. И все принимали как должное: Глаша дружит с Мишей, Миша везде ходит с Глашей, Миша сидит с Глашей в классе, стоит рядом на перемене, ест в столовой, танцует на дискотеках. Так было и будет. А в моей душе разгорались страсти почище Шекспировских. Ведь тщедушный вихрастый Мишка, всегда ниже меня на полголовы (а я и сама была невысокой), в 9 классе вдруг вымахал и стал таким видным, таким классным парнем.

Я смотрела на него и не понимала, что со мной творится, почему мне так хочется до него дотронуться, почему сердце бьется чаще, и как из этой чащи выбраться на свет. А он тоже стал смотреть на меня по-иному, потому что в девятом классе моя грудь доросла до лифчика, и я стеснялась ужасно, но и гордилась втайне, что у меня теперь есть грудь: как у мамы, Джины Кэпвелл и всех крутых девчонок. Так и смотрели друг на друга, краснея и отводя взгляд, пока не случилась восьмимартовская дискотека…

Ладно, что-то я устала вспоминать. Еще одна «бабкина» привычка — постоянно проговаривать, прокручивать в голове свою жизнь. Вести мысленный, воображаемый дневник, а может быть — писать воображаемую книгу? Интересно, кто-нибудь захотел бы ее прочесть? Может ли так случиться, что моя скучная заурядная жизнь покажется кому-нибудь занимательной? И у меня появятся свои собственные читатели? Обожающие меня воображаемые читатели.

С этой мыслью я и уснула.