Друг

Ну а дальше пошла свалка, в которой Мустафа почти не участвовал. В первой же сшибке он лишился копья и был вынужден выхватить меч, но это движение стоило ему пропущенного удара сбоку по рёбрам. Мушкила чуть развернулся, подставляя противника под удобную позицию для удара, но Мустафа не воспользовался. Тогда Мушкила ударил копытом в заднюю ногу вражеского коня, заставив того присесть и сорвать удар своего всадника. Тут уже Мустафа разродился ударом, но медленно и слабо, не достав, но заставил прятаться за кожаным щитом. Мушкила понял, что доброй охоты не будет. Он рыкнул, одновременно чуть подпрыгнув на передних ногах, это был сигнал Мустафе держаться, который тот уже знал. Мушкилы взвился на дыбы и пробил передним копытом в голову врага, который только выглянул из-за щита, чтобы предпринять свою новую атаку. После чего Мушкила стал пятиться, чтобы покинуть сутолоку дерущихся людей и коней.

— Стой! Да куда ты⁈ Вперёд! — кричал Мустафа. Только слово «вперёд» он прокричал совсем без задора.

Мушкила перебежал на обратный склон балки, оглянулся на бой и, призывно заржав заводной кобыле, устремился в обратную дорогу, выбравшись для этого из балки. Мустафа ослаблено лежал на шее коня, из последних сил удерживаясь в седле. Он уже не возмущался — почувствовал свою рану в боку, потихоньку вытягивающей силы и не позволяя свободно двигать правой рукой.

Бо́льшая часть брошенных своими хозяевами заводных лошадей двинулась следом за Мушкилой.

К исходу дня в лагерь, вставшего на ночёвку войска добрался Мушкила во главе табуна в несколько десятков лошадей. На его спине, скрючившись, полусидел-полулежал Мустафа. Он был уже без сознания от потери крови, но каким-то чудом остался верхом. Чудо называлось иноходь, на которую пришлось перейти Мушкиле. Если Мушкила переходил на рысь, то Мустафа терпел, но стонал, тряска бередила его бок. Он периодически отключался и однажды свалился с коня. По счастью, он был ещё в состоянии прийти в себя и заползти на Мушкилу, который для такого случая лёг на землю.

Чтобы идти шагом, Мушкила опасался не успеть довезти раненого Мустафу. С иноходью Мушкила познакомился ещё в «вольный» период своей жизни, когда жил по соседству с антилопами. Антилопы так и двигались, что привлекло внимание Мушкилы. Антилопа же быстрая, а для травоядного быстрота — залог выживания. От стаи волков, будь ты хоть о восьми копытах, один не отобьёшься. Уже тогда Мушкила любил пробовать необычное и постарался заставить себя двигать ногами по-другому. Это было непросто, и существенного результата Мушкила не достиг. Быстрее иноходью у него не получалось, наоборот, как только он ускорялся, контроль над ногами терялся, и ноги сами переходили на обычную рысь или галоп. Не имея результата Мушкила это дело забросил. И вот теперь пригодилось.

Куда бежал Мушкила? К марабуту, конечно. Марабут помимо духовной стези промышлял и обычным целительством, что не осталось без внимания наблюдательного жеребца. Среди приходивших на салят воинов было много с травмами и ранениями, которых потом марабут и осматривал. Раны двуногих Мушкилу интересовали мало до этого момента.

Табун лошадей не могли не перехватить разъезды близ войска, и их перехватили, но Мушкила обходил «помощников» по дуге и упорно двигался к лагерю. От самых настырных грозно отрыкивался. Такое поведение в дополнении к необычному аллюру остановило воинов от попыток остановить коня силой. Хотя, наверное, решающим было то, что Мушкила направлялся к предполагаемому месту ночного лагеря. Видимо, Мустафу сочли за раненого гонца с неопределённым статусом. Статус всадника на иноходце не мог быть низким, это очевидно. Так, в сопровождении шестерых конных воинов Мушкила и въехал в лагерь. На его счастье, искать ему не пришлось. Как только конь достиг ближайших палаток, он услышал призывный голос мальчика-муэдзина.

Если марабут и удивился, то вида не подал. Мустафу тут же сняли с коня, положили на каменистый грунт и стали разоблачать, чтобы марабут смог осмотреть рану. Раненному в рот аккуратно влили глоток воды. Глотальные рефлексы сработали, и марабут что-то удовлетворённо буркнул. Пока возились с раненным, обрабатывали рану, время салята прошло. Марабут в итоге лишь выразил надежду, что это нарушение случилось не напрасно и воин выживет и стал разговаривать с богом на его языке. Мушкила вглядывался в бледное обескровленное лицо Мустафы, переводил взгляд на Марабута и внимательно его слушал, чуточку шевеля ушами.

В глазах воинов ничего необычного не происходило, близкая связь всадника со своим конём явление нередкое. Необычным было лишь то, что при чтении молитвы в кругу внимающих людей стоял конь.

У марабута была большая повозка, запряжённая парой ледящих лошадей. На время дневного перехода в неё погрузили бессознательного Мустафу. За конями в хозяйстве марабута присматривали плохо, хотя помимо мальчика-муэдзина, оказавшегося сыном марабута, был ещё один слуга. Не кормили, короче. Растительности в это время было чрезвычайно мало, лишь вдоль русла высохшего ручья, по которому двигалось войско, но конкуренция в тысячи жадных ртов…

Мушкила вцепился зубами в мешок, который накануне сняли с их заводной кобылы. Или похожий, Мушкиле было без разницы. Главное, что в таких мешках амазихи возили фураж. Он его вытащил на землю и стал демонстративно трепать завязки. Мальчик с криком хотел было отогнать жеребца, но где мальчик, а где боевой конь, проламывающий черепа врагам и покрупнее этого мальчика? Мушкила отогнал бедолагу одним взглядом. На зов мальчика явился марабут, с которым тоже пришлось поиграть в гляделки. Марабут, вздохнув, достал торбу-кормушку, которую вешают на голову лошадей, но Мушкила возмущённо заржал, мотающей мордой недвусмысленно указывая на скромно отиравшуюся рядом с ним кобылу. Марабут со вздохом достал вторую торбу, отмерил в них по мере зерна. Схрумкав свою пайку, Мушкила самостоятельно скинул торбу. Чуток подумал и под удивлённым взглядом мальчика подцепил торбу зубами и перекинул её в повозку. Осмотрев ещё раз Мустафу, который по-прежнему не подавал признаков жизни, Мушкила поспешил убраться подальше, уводя за собой кобылу. Пока не запрягли эти двуногие. К тому же меры зерна было объективно мало и следовало пошарить по округе.

Однако на каждом привале Мушкила возвращался, чтобы посмотреть на состояние Мустафы. Подолгу вглядываясь в его бледное лицо, конь стоял неподвижно, но с окончанием отдыха тут же убирался по своим делам.