Страница 23 из 82
Лишь когда экран терминала мигнул, сигнализируя об автоматическом сохранении данных и принудительном отключении активных сессий в конце рабочего дня, Аяна очнулась. Она подняла глаза и обнаружила, что за дверями переговорки офис почти опустел. В зале горели лишь дежурные ночные огни, а тишина была такой глубокой, что казалась почти осязаемой. Она проработала здесь весь день, сама того не заметив, и теперь, когда адреналин спал, а эффект лекарств пошел на убыль, её накрыло осознание того, насколько сильно она вымоталась.
Отправив итоговые файлы по проекту в общую базу, Аяна невольно зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Она попыталась встать, но мягкое, идеально спроектированное кресло, словно сговорившись с её усталостью, удерживало её в своих объятиях.
Аяна замерла, понимая, что у неё нет ни малейшего желания выпутываться из этого уютного кокона. Тело казалось тяжёлым, налитым свинцом, а веки — неимоверно трудными для подъёма. В этой комнате, где гул мегаполиса едва угадывался глухим рокотом, было так спокойно, что её охватило странное, почти наркотическое желание остаться здесь, просто прикрыть глаза и провалиться в глубокий, целительный сон прямо среди голографических интерфейсов.
Она откинула голову на высокую спинку кресла, позволяя себе этот минутный, почти преступный акт слабости. Тишина переговорной, прежде казавшаяся спасительной, вдруг стала давящей. Стеклянные стены, за которыми пульсировал огнями пустой офис, ощущались как стенки аквариума, в котором она была единственным обитателем.
В голову, поддавшись усталости и последствиям вакцинации, потекли мысли, которые она так упрямо гнала от себя в течение нескольких дней. Одиночество, долгое время притаившееся в тени её амбиций, внезапно накрыло с головой, холодное и вязкое.
Раньше она искренне недоумевала, почему коллеги так спешат домой, едва стрелки часов касаются отметки конца смены. Почему они жертвуют карьерным ростом ради ужинов в семейном кругу или простых посиделок на диване? Ей же здесь было комфортно. Работа стала её домом, её убежищем и её оправданием. Она задерживалась допоздна, с упоением воплощая в жизнь самые смелые идеи руководства, методично выстраивая свою карьеру быстрее и эффективнее многих.
Но сегодня, в этой звенящей пустоте, вопрос «Была ли я счастлива?» прозвучал как удар колокола.
Она вдруг осознала, что вся её независимость — это лишь фасад. В глубине души, в той части, которую она скрывала даже от самой себя, жило пронзительное, почти детское желание, чтобы кто-то, наконец, просто забрал её отсюда. Чтобы не нужно было решать задачи, просчитывать риски и держать лицо. Ей хотелось прийти домой и найти там горячую еду, теплый плед, пахнущий уютом, и почувствовать, как чьи-то сильные руки бережно обнимают её за плечи. Чтобы кто-то с мягкой, понимающей улыбкой коснулся губами её лба, прошептав: «Всё хорошо. Ты дома. Ты больше не должна бороться». И она знала, что в этот момент, в этой своей слабости, она поверила бы этим словам безоговорочно.
Аяна судорожно обняла себя за плечи, пытаясь удержать ускользающее тепло тела, и до крови закусила губу. В этой тишине её собственное дыхание казалось слишком громким. Она чувствовала себя маленькой и бесконечно уязвимой, и в этом состоянии обнажённости души она была сейчас меньше всего готова к встрече с кем бы то ни было.
Поток её мыслей нарушил тихий, почти беззвучный щелчок замка двери. Аяна вздрогнула и резко распахнула глаза, но было поздно. В проёме, залитом холодным светом коридорных ламп, стоял Маркус.