Туда и обратно

Совсем. Их жрецы никуда не делись — вон они, в соседних королевствах, служат службы, окормляют паству, собирают в свои храмы веру тысяч и тысяч людей. Энергия эта копилась, Алсер прекрасно её ощущал — она была, она текла куда-то… — но вот сущностей, которые должны были бы её использовать, не было. Ни малейшего следа. Ни Армеса, чей храм Серов когда-то нахрапом отжал в Карланде, ни Лиос, ни Фастена, ни остальных четверых. Как будто вера уходила в пустоту, дырявый карман, из которого всё высыпается в пустоту. Какими-то крохами пользовались сами жрецы, скидывая откат на паству, однако это был мизер, проценты, доли процентов.

И это было неправильно. Настолько неправильно, что у Алсера, когда он об этом задумывался, возникало что-то вроде духовной оскомины. Ладно, допустим, боги ушли — надоел им этот мир, нашли занятие поинтереснее, эмигрировали в соседнюю реальность, мало ли. Бывает. Но даже если бог ушёл, вера-то за ним должна тянуться! Межмировой барьер, что бы он собой ни представлял, не может — ну не должен, во всяком случае! — перекрывать переток человеческой веры к своему адресату. Это же не письмо, которое возвращается с пометкой «адресат выбыл». Энергия веры сама находит того, кому предназначена, где бы он ни был, — Алсер чувствовал это нутром, той частью себя, что уже начала понимать законы божественного плана. А тут выходило, что вера Семёрки собирается и… не доходит никуда. Копится и пропадает.

Значит, либо боги не просто ушли, а перестали существовать вовсе — растворились, как и он сам едва не растворился в первые мгновения, размазались в своём тысячелетнем существовании в безликое ничто. Либо было что-то ещё, чего молодой бог пока не понимал. Что-то, встающее между верой и тем, кому она течёт.

И проблема была не в самом мире. Мелкие, например, божки ощущались прекрасно. Их в этом мире оказалось на удивление много: духи мест, привязанные к древним рощам, к источникам, к перекрёсткам старых дорог; души предков, которых чтили орки в своих степях; прочие мелкие сущности, которым тут и там люди приносили дары и отдавали кусочек своей веры. Ни на особую мощь, ни на глобальный размах претендовать эти духи не могли по понятным причинам, но они вполне себе существовали. А вот Семёрка — семь фигур, которым молились миллионы, подавляющее большинство разумных Ойкумены, — не отзывалась ничем. Тишина. И в этой тишине было что-то настолько противоестественное, что Алсер просто не мог чувствовать себя спокойно; этот вопрос обязательно требовалось прояснить.

Однажды. Потому что прямо сейчас разбираться было некогда, а подсказать, что характерно, некому. Никакой тебе академии для высших сущностей в округе что-то не наблюдалось. Никаких курсов повышения божественной квалификации, никакого, может быть, наставника опытного, который объяснил бы новичку, как тут всё устроено, под рукой, к великому сожалению, не нашлось. Всё приходилось постигать методом научного — а иногда, как водится, не очень — тыка, на своей, так сказать, эфирной шкуре. С переменным, нужно признать, успехом.

Дел же было невпроворот. И главным из них прямо сейчас, в момент — опять же «момент» для бога штука достаточно эфемерная, но лучше просто не объяснишь — о котором идёт речь, был проект построения загробного мира для своих почитателей. Не просто загробного мира, а ада и рая для праведников и грешников соответственно.

Дело в том, что в этом мире до Алсера концепция посмертного воздаяния попросту отсутствовала. У Семёрки всё было устроено достаточно бесхитростно, чисто по-язычески: все умершие — их души, понятное дело, — скопом отправлялись в одно место без разбора и без какой-то там сортировки.

С точки зрения Бога тут разницы особой не было: душа так и так попадает к своему Богу и некоторое время до ухода на новый круг бытия работает там батарейкой, но вот с точки зрения земного существования отсутствие кнута и пряника виделось настоящим пробелом. Раз нет кнута и пряника, то можно не слишком активно исповедовать заповеди, да и вообще не важно, что ты делаешь в течение жизни, если результат один. Но и Алсер как бог, и Серов как правитель государства были вполне себе заинтересованы в том, чтобы жители графства имели вполне определённые моральные ориентиры. При игре в долгую это могло стать тем самым решающим аргументом, который позволит победить в большой драке за власть.

И вот Алсер — точнее, концепция была задумана ещё до разделения Серова на две сущности, он её невозбранно с земных религий слизал, даже при этом ни капли не стесняясь обвинений в плагиате — придумал разделение. Рай для тех, кто прожил отведённые ему годы среди людей правильно. Ад для тех, кто нет. Звучит немного цинично, но зато максимально эффективно: при одном и том же населении, при одном и том же количестве прихожан среднее поступление веры от концепции с воздаянием должно было заметно вырасти. Человек, которому есть что терять после смерти и есть что приобрести, молится куда активнее условного соседа, которому светит одинаковая серость при любом раскладе.

Причём с адом всё получилось относительно легко. С местом для наказания греховных душ Алсер разобрался считай влёт, и это даже его самого немного смущало. Ну просто ад — штука простая, можно даже сказать незамысловатая. Плохо — оно у всех плохо примерно одинаково. Боль, холод, голод, страх, вечность в тесной вонючей яме без надежды на исход — тут особой фантазии не требовалось, набор человеческих страданий за тысячелетия не сильно-то и изменился. Дурак справится.

А вот рай Богу никак не давался. И чем дольше Алсер бился над этой задачей, тем яснее понимал, в чём загвоздка. Толстой, который вроде как один из главных моральных авторитетов русской литературы, писал, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а несчастны — каждая по-своему. Так вот, применительно к раю выходило ровно наоборот. Несчастны все одинаково. А счастливы — каждый по-своему, да ещё как по-своему!