Страница 129 из 144
Глава 15
15.
Айварс как‑то заметил:
– Наша работа в управлении похожа на «скорую помощь». Прилетели, зафиксировали, поставили диагноз. А потом пусть другие мудохаются с леч‑чением месяцами. Из наших дел только по двум белорусским вынесены приговоры. Украинские, оба Смоленска и Тверь ещё в производстве.
Леонид вполголоса напел:
Светофоры, дайте визу,
Едет «скорая» на вызов.
(Из репертуара А. Розенбаума)
– Это же хорошо. Мы собираем основные ништяки. За нами разгребает следственное управление. На них падает тусклая формальная бумажная чушня, точь‑в‑точь как ты любишь.
– Эх, опер до мозга костей! Тебе не понять. Уголовное дело, передаваемое в суд, это произведение искус‑ства. Сам его возбудил, все действия провёл, аккуратно подшил, отдал прокурору… Художественное произведение.
– Творческая личность! Хочешь сказать, что там фантазии больше, чем реальных доказательств?
Они сидели в коридоре около актового зала Прокуратуры СССР, оба по форме, Айварсу привычной и немного ношеной, на Леониде топорщилась, как ни одёргивай. Это ещё без пистолета слева подмышкой, он безнадёжно портит посадку и кителя, и даже пиджака. Просторная куртка – вот нормальное сочетание с кобурой.
– Ты меня знаешь. Я не химик. Никогда не рву постановление о привлечении в качест‑тве обвиняемого.
– То есть?
– О, наивный чукотский юноша не знает этот излюбленный следовательский прикол?
– Просвети.
– Бланк постановления о привлечении в качестве обвиняемого содержит две страницы. Чтоб много чего можно было написать. Но чаще обвинение формулир‑руется кратко: Петров Пётр Петрович такого‑то числа в таком‑то месте оскорбил потерпевшего Иванова Ивана Ивановича грубым словом «хер» и нанёс удар в область носа, чем совершил злостное хулиганство, то есть преступление, предусмотренное…
– Понятно.
– Шапка и формулировка обвинения умещаются на первой странице. На второй и третьей рисуем большую зюзю, чтоб никто ничего не вписал лишнего. На четвёртой странице графа: вину признаю или не признаю, подпись обвиняемого. Въезжаешь?
– Нет ещё, – Леонид, знавший наперечёт все не слишком законные уловки угрозыска, не подозревал, что следствие изобрело свои левые ходы.
– Темнота! Представь. Человека прессуют за тяжкое преступление. А в постановление вносят малозначительную хрень. Он, радостный, что мимо головы пролетело главное обвинение, радостно подписывается: признаю. Затем печатается кратчайший протокол допроса обвиняемого: вину признаю, осознал, раскаиваюсь, не повторится. С моих слов записан‑но верно, мною прочитано. Крючок. И только потом, обычно после ознакомления с делом в присутствии адвоката, начинается главное. Следователь разрывает бланк пополам и подменяет первую страницу, куда вписывает основные эпизоды. Туго сшивает дело, далее к нему новыми суровыми нитками пришьются судейские протоколы, оно распухнет, никто и никогда больше его не разбирает. Что видит судья? В постановлении и в обвинительном заключении разрисованы 5 эпизодов преступной деятельности, в совокупности тянут на пятнаху как с куста, и подпись подсудимого: признаю, раскаиваюсь!
– Но он откажется в суде.
– Правильно, – согласился Айварс. – И защитник на слушании ревёт благим матом. Но, думаешь, у народного судьи найдётся желание и время вникать? У него ещё висят три уголовных, четыре бракоразводных, пять взысканий алиментов, административные проступки, и это только на сегодня‑завтра! Недрогнувшей рукой пишет в мотивировке: принять во внимание показания, данные на предварительном следствии, 10 лет усиленного режима, чуть меньше, чем стоило бы, но чтоб не жаловался. Народные заседатели подмахивают, приводите следующего. Адвокат гордо сообщает родне осуждённого: прокурор просил полтора десятка, я пятёрку отбил, кругом успех, жду благодарности в карман.
– Вот почему нас ненавидят. Не только из‑за этого, но в том числе.
– Повторяю: не мои методы. Но я тоже не ангел.
Коридор постепенно заполнялся. Преимущественно шествовали мужчины в прокурорской форме, реже – женщины сурового вида, эта служба слишком огрубляет нежную женскую душу, что сказывается и на внешности. Подходили также люди в штатском из разных ведомств. Даже милицейский генерал‑лейтенант – словно кролик в гнезде удавов.
Но ни его, ни других не схарчили. Когда двери открылись, и все личности с высшим юридическим образованием заструились внутрь, Леонид увидел, что на сцене, выдержанной в патриотическом кумачовом колере, присутствует высоченная новогодняя ёлка с большими аляповатыми игрушками, зато хорошо заметными издалека. Сверху сиял золотом на кумаче набивший оскомину ленинский лозунг о задачах прокуратуры: «Прокурор имеет право и обязан делать только одно: следить за установлением действительно единообразного понимания законности». Причём вождь пролетариата ни слова не упомянул о праве прокурорских носить пистолет и шмалять сексуальным маньякам в сексуальные органы, не говоря о предварительном следствии и поддержании обвинения в суде. Ниже, совершенно дисгармонируя формой и цветом с лозунгом, висели более актуальные слова: «С новым 1970 годом, товарищи!» Ещё чуть ниже – портрет Гагарина, совсем без цитаты, будто Генеральный секретарь ничего существенного не пожелал блюстителям законности.
– Хочу, чтоб о нас просто забыли, – взмолился Айварс. – Даже если чем‑то поощрят, Каракозов с Громовым всю душу достан‑нут: получили авансом, а ну оправдывайте высокое доверие!
Леонид был согласен, хоть понимал: отсидеться не удастся. Собрание считалось открытым партийным, итоговым по году, и грозило им с Айварсом досрочным прерыванием комсомольского стажа. Горком партии отжалел Прокуратуре СССР квоту на три места, без которой пополнить первые ряды строителей коммунистического общества никак невозможно, будь ты хоть Герой Советского Союза.