Завтра я стану огнём

Бьёрн обхватил меня, попытался достучаться до сознания, но последним, что я запомнила, был только огонь. И руки дархана, которые прижали меня к нему, сжали так, что не хватило места для вдоха. Палуба снова ушла из-под ног. Вот теперь мы точно погибли.

Открывать глаза было больно. Я поморщилась от того, что свет бил в лицо, но не могла отвернуться и найти от него спасение. Наконец я поморгала и с трудом подняла опухшие веки. Надо мной по-прежнему были деревянные балки парусника, а не открытое небо и даже не мир после смерти.

Я повернула голову и поняла, что нахожусь в какой-то крохотной каюте, а рядом стоит вездесущий сероглазый дархан. Ожидающий момента, чтобы, вероятно, меня осудить.

– Мы не умерли?

Он присел передо мной на край сундука у койки, широко расставив ноги, едва помещаясь в этой каморке.

– Ещё нет. А я похож на проводника к небесам?

Я замолчала, долго и внимательно разглядывая его лицо. Наверное, долго и слишком внимательно, пытаясь разыскать как можно больше недостатков: и лицо вытянутое, и мелкие шрамы на выбритом подбородке, и нос так выдаётся. На переносице и скулах видны веснушки от солнца: его светлая кожа явно не привыкла к зною.

Но почему-то все эти недостатки, хорошо видимые по отдельности, размывались, когда я смотрела на него целиком и особенно – когда невольно встречалась с пытливым, пристальным взглядом, похожим на сверкающую на солнце сталь.

Тогда почему-то я видела его иначе, будто одновременно целиком и при этом… только глаза. Я снова напомнила себе, что он маг живой энергии, прекрасно умеющий манипулировать людьми, несколько раз с силой моргнула, прогоняя наваждение, и зашептала одними губами по привычке обращение к Духам.

– Спокойно, – усмехнулся Бьёрн, склоняясь ко мне ниже, будто чтобы нас не слышали. – Мне не надо молиться.

– Я не тебе. Не вам. Мой господин. – Я растянула рот в натянутой улыбке, вспомнив дурацкий проигрыш, ещё более дурацкое условие дурацкого дархана и всё ещё не веря до конца, что смертельная опасность так легко миновала.

– В шторм вы готовы были, кажется, поверить в любого.

Он коснулся моего лба, и я промычала от вспыхнувшей боли и отдёрнулась от его любопытных пальцев. Видимо, и правда разбила лоб, когда падала на палубе.

Я торопливо вскинула руки перед собой, вспомнив про пламя, и быстро убедилась, что новых ожогов не появилось… Ни у меня, ни у Бьёрна, похоже. Может, то было видение?

– Шторм закончился, – выдохнула я.

– Так всегда, – притворно-огорчительно вздохнул Бьёрн, будто расстроенный тем, как быстро из божества, каким виделся мне в шторм, стал простым человеком. – В штормах и войнах неверующих нет, но стоит буре стихнуть… Такие мы люди: не умеем быть благодарными вне опасности и когда это не требуется для спасения наших жизней.

Приподнявшись на локтях, я отодвинулась к стенке и возразила:

– Я всегда благодарю наших богов за то, что они подарили мне жизнь.

– Может, мне тоже стоит благодарить ваших богов, что они не сожгли ночью корабль дотла? Или самого себя, что вовремя оказался рядом? – Бьёрн, упершись локтями в колени и соединив руки, перестал шутить, и от его тона у меня даже пробило ознобом спину вдоль позвоночника.

Значит, не видение. Корабль мягко, но ощутимо качнуло, а я заговорила, пытаясь подняться и занять положение поуверенней:

– Я думала, мы умрём! Это было страшно! Думала, что разобьёмся… Я не могла сдержать себя, поэтому и просила помощи, поэтому и поднялась наверх, а вы… никто не слушал меня!

Сердце снова заходилось в бешеном ритме. Гортань пересохла, и я с отвращением чувствовала одновременно и вину, и стыд, и злость на себя и на Бьёрна, и на проклятый дар, с которым до сих пор не смогла совладать.

И на страх. Проклятый страх. Меня трясло не от качки, а от осознания: я могла всех убить, спалить к морским демонам – как едва не погубила Арона, себя и всех в нашем поместье.

Я не хочу быть чудовищем. Я не хочу бояться себя!

Бьёрн вдруг протянул руку, обнял ладонью моё лицо, и я застыла.

Мне даже показалось, что он настолько близко, что ещё немного – и сможет коснуться моих губ. Но мир снова остановился где-то на его глазах, которые… я готова была поклясться, что они снова улыбаются, хотя Бьёрн будто недавно готов был убить меня за мою несдержанность и опасность.

Опустив пальцы ниже на шею и чуть сдавив, большим он осторожно провёл по щеке.

«Хороша же я сейчас с этим разбитым лбом», – пронеслась нелепая мысль, но все чувства притупились, стихло биение сердца, отпустили дрожь и напряжение, дыхание будто стало замедляться и повторять спокойный вдох и выдох дархана.

– Вот так. Дыши, – проговорил он медленно.

Меня окутало его тепло, дыхание успокоилось и даже боль в ссадине растворилась в этом спокойном ощущении тишины. Моё упрямство протестовало против этого принудительного смирения, но я ничего не могла поделать и только подчинялась дыханию Бьёрна и теплу его руки, которое проникало куда глубже кожи – до самой сути, до сердца.

Бьёрн провёл ладонью по скуле до виска и убрал руку. Я вяло подумала, что стоило бы укусить его за эту наглость, но сил и злости на это больше не оставалось.

– Прибудем в Сеттеръянг к ночи, – сказал он, поднимаясь с ящика.

Сеттеръянг. Дарханы. Слово, которое раньше звучало как приговор, теперь отозвалось в груди чем-то другим – тревожным, но нужным. Сколько там таких, как я?

Если я не справлюсь – дар и вправду сожжёт всё, что мне дорого, рано или поздно, пора это признать. А если справлюсь…

То, может быть, впервые смогу быть собой?..