Завтра я стану огнём

На нас смотрели с лёгким трепетом. Женщины и мужчины бросали короткие взгляды, иногда кивали и кланялись, иногда просто расступались, признавая в нас одарённых Четырьмя богами. Огоньки свечей, казалось, вспыхивали, когда я проходила мимо. На мне, в отличие от Бьёрна, не было символики Четырёх богов, не было ещё четырёхлистного древа и признаков отличия, но, возможно, что-то было написано на лбу. Например: «Осторожно, она не от мира сего» или «Опасна для окружающих, но пока сама не поняла, держитесь подальше».

– Интересно, чему поклоняются последователи Покровителя? – бросила я задумчиво, когда мы уже выбрались из толпы на тёмную после сотен свечей улицу.

– Ты что-то знаешь о нём?

– Ну да, у меня есть уши, – пожала я плечами, намеренно делая голос равнодушным, как будто это вообще не имеет значения. – Уже слышала не раз, что в Аркетаре расцветает новая вера, которая, видимо, понравилась тем, у кого нет дара.

Мы шли по широкой улице, заполненной паломниками и приезжими, что стекались в храм Четырёх богов, и я почувствовала, как Бьёрн чуть напрягся рядом, как будто этот разговор внезапно обрёл слишком большой вес.

– Почему тебя это удивляет? – бросила я, и теперь в моих словах тоже зазвенела насторожённость. – У меня дома тоже верят в других богов, и даже все усилия императора не могут уничтожить то, что течёт у нас в крови.

Я хотела сказать это небрежно, но в воздухе осталось висеть что-то странное, что-то, чего я пока не могла определить.

Неужели Покровитель для него – не просто слух?

– Просто хочу, чтобы ты была осторожнее, – заговорил Бьёрн на энарийском, и я даже не сразу поняла, что изменилось в его голосе, а потом удивлённо взглянула. На привычном мне языке его голос звучал чуть иначе, даже чуть-чуть забавно, а я уже забыла. – Это не та вера, которая нравится императору и правителям Ивварской империи. И она может принести большую беду.

– Твой энарийский забавный, – улыбнулась я, пытаясь согнать тревожное чувство из-за этого разговора. – Так говорили в столице Энарии, мы ездили с отцом, когда была коронация Теонира Ойгарда шесть лет назад. Было пышное торжество в честь нового короля Энарийского королевства, присяга императору и Ивварской империи. Всё это должен был почтить своим визитом мой отец, потому что наши острова издавна были частью Энарии… а теперь мы все – часть Иввара, – хмыкнула я. – Город красивый, но мне не понравились морские переходы, ты, наверное, понимаешь почему. Ты когда-нибудь был в Аркетаре?

– Да, пару раз, – улыбнулся в ответ Бьёрн. – А ты в Ивваре?

Я отрицательно помотала головой:

– Думаю, там слишком холодно, мне бы не понравилось.

Город жил даже ночью, будто не желая уступать монастырю в поклонении Четырём. Узкие улицы тонко пахли благовониями, ладаном и горячим воском свечей, горящих в бронзовых фонарях, что рассыпались по торговым рядам, как звёзды в тёмном небе.

Я шла медленнее, чем следовало бы, ловя каждое движение, каждую тень, каждый блеск золотых и серебряных подвесок, украшавших прилавки. Продавцы, хоть и не зазывали громко, смотрели внимательно – к таким, как я, и к дарханам, к одарённым всегда относились с уважением и опаской.

Лавки, заполненные святыми вещицами и многочисленными каменными и мраморными статуэтками в честь стихии Сиркха, сияли в ночи, словно маленькие алтари на каждом углу.

Торговля шла бойко: слухи о скором визите императоров наполняли статуэтки и святые знаки особым смыслом, и продавцы обещали благословение богов каждому, кто купит товар и тем самым почтит священного императора – наместника бога на земле.

Где-то рядом старик в тёмном плаще вёл тихий разговор с торговцем, перебирая ожерелья с выгравированными символами Четырёх богов, где-то девушка прижимала к груди кулон с резной фигуркой Ойгона, шепча про себя молитву, чуть дальше группа молодых людей смеялись, выбирая браслеты с защитными символами.

– Я тоже такой хочу, – увлеклась я яркими украшениями и застыла у лавки, где всё блестело и переливалось.

Продавец, чей большой живот говорил о чрезмерном почитании Ойгона и культа тела и вкусной еды, обратил внимание сначала на Бьёрна и его знак дархана на груди, а потом на золотые браслеты на моей руке и весьма выразительно их рассмотрел, и я смутилась. Кажется, даже один из них стоит больше, чем всё его яркое и сверкающее барахло на прилавке.

– Держите, госпожа, это подарок, – протянул он мне вдруг кулончик-амулет на коротком чёрном кожаном шнурке с огнём – символом Ойгона.

Амулет был простой, деревянный, но вырезан довольно искусно, а на обратной стороне проступал силуэт льва, второго символа младшего из Четырёх богов. Ещё тотемными животными Ойгона некоторые считают ящерицу – за гибкость и выживание в любых условиях, а в северных землях – медведя, за силу и мощную связь с землёй.

– Я же говорю, львица, – прошептал мне на ухо Бьёрн с улыбкой, и слово «львица» на энарийском прозвучало очень горячо: «Ра Кейа». – Бери, раз подарок.

– Спасибо, – смутилась я, но отказываться не стала.

Как будто бы торговец откупался от нас за то, что мы – приближенные к богам и вере – можем развенчать его дело и высмеять поделки и амулеты, не имеющие настоящей силы, лишь изображающие её.

Мы отошли чуть дальше от лавки, уставленной фонарями, имитирующими магические светильники в монастыре – те светились и мерцали, когда их подпитывали магией дарханы, а в этих просто горели обычные свечки. Бьёрн забрал амулет и, заставив повернуться к себе спиной, обхватил кожаным шнурком мою шею и защёлкнул застёжку.

Я не сопротивлялась, но сердце отчего-то ухнуло вниз, когда его пальцы коснулись моей шеи, чуть прохладные из-за вечернего воздуха.

Шнурок был шероховатым, немного грубым, но тёплым от его рук, а сам амулет повис под самым горлом, чуть ниже ключиц, и мне пришлось невольно вдохнуть глубже, чувствуя, как кожа под ним кажется особенно чувствительной.

Что-то в этом простом жесте было такое волнительное, что у меня перехватило дыхание. Тепло его пальцев на шее, близкое дыхание и снова чувство, что я готова отпустить контроль и довериться ему – потому что только Бьёрн может справиться с моим огнём.

– Пойдём, – мягко и негромко позвал он, и я повернулась к нему лицом.

Ра Кейа. Львица.

В его голосе это слово звучало не просто как прозвище – как нечто большее, как признание, как игра, в которую я даже не заметила, как начала втягиваться.