Страница 84 из 89
Глава 41
Настя
Полгода спустя.
Когда в тебя стреляют, но ты этого совершенно не помнишь, всё произошедшее выглядит как какой-то бред. Как дурной сон, от которого ты просто вовремя проснулась. И единственным напоминанием, единственным физическим доказательством того, что всё это было на самом деле, и это правда — является шрам на моей груди.
Я слышала и читала в медицинских справочниках, что когда в человека стреляют, у него появляется тяжелая травма. ПТСР. Что ты потом вздрагиваешь от любого шума, боишься собственной тени, мучаешься от фантомных болей в месте пулевого ранения, задыхаешься от панических атак и всё такое прочее.
У меня этого не было. Ничего из этого списка.
Потому что всё, что я помню из того заброшенного цеха — это лицо Макса, дикий, разрывающий грудь страх его потерять, и темнота.
Он уберег меня от этой травмы. Своим приказом смотреть только на него он забрал мой страх себе.
Когда я очнулась, то оказалась уже не на грязном бетонном полу того страшного здания, а в светлой, чистой палате какой-то частной клиники.
Рядом со мной сидела женщина. Строгая, собранная, с цепким взглядом. Она представилась, сказав, что ее зовут Лера. Добавила: «Лера для своих». Я не знала, что это значит, в чей круг «своих» я теперь вхожу, да и выяснять, если честно, совершенно не хотелось. Сил не было.
Позже, когда мне стало немного легче и меня тайно перевезли в Москву, она рассказала правду. Рассказала, что тогда, на пустыре, Макс вколол мне препарат (не помню, как это точно называется в реаниматологии, когда сердце искусственно останавливают, вводя в клиническую смерть, а потом его снова можно завести). Он дождался, пока этот препарат подействует, пока мое сердце замрет, и только тогда выстрелил.
Да так, чтобы пуля прошла максимально близко к сердцу, чтобы те ублюдки, для которых Макс разыгрывал этот жуткий спектакль, поверили в мою смерть.
Я не знаю, как Макс с такой точностью вычислил эти жалкие, спасительные миллиметры от сердца. Ведь у каждого человека оно бывает разных размеров, да и угол нужно было взять идеальный. Но Лера, обрабатывая мой шрам, качала головой и говорила, что он рассчитал всё просто ювелирно.
А может, повезло? Мне просто чудовищно повезло? Вряд ли. Зная Макса, он не оставил бы это на волю случая.
Из-за того, что мое сердце не билось в момент ранения, я не потеряла много крови. Именно поэтому Лере со своими ребятами (оказывается, они ждали в засаде неподалеку) удалось так быстро меня вытащить, погрузить в реанимобиль и увезти прочь, прежде чем тот, кто заминировал дом, нажал на кнопку.
А после она меня спасла. Завела сердце, вытащила пулю, заштопала. Потрясающая женщина.
Как только Лера перевезла меня в Москву, сама она уехала, приставив наблюдать за моим выздоровлением другого, проверенного врача. А этого врача, в свою очередь, привез Егор.
Егор Скворцов оказался близким другом Макса. И его адвокатом.
И вот чего я точно не ожидала, так это того, что он окажется… нормальным, что ли.
Я имею в виду — не каким-то суровым бандитом, не маньяком, не убийцей-психом, а просто адвокатом. Очень умным. И, между прочим, симпатичным. В строгом костюме, в дорогих туфлях, с манерами дипломата.
С тех пор Егор обо мне заботился.
Из той просторной, светлой московской квартиры, где я сейчас нахожусь, я не выходила. Ни разу за эти полгода. Я была призраком.
Ко мне приезжал только Егор и врач. Он привозил продукты, одежду, лекарства и всё необходимое. По соображениям безопасности у меня не было ни телефона, ни интернета. Чтобы я случайно ни с кем не связалась и не выдала свое местоположение.
Только книги. И большой телевизор с видиком, на котором я от безделья пересмотрела все возможные старые фильмы, и не только. Чтобы совсем не сойти с ума от одиночества, я начала заниматься спортом. Егор привез мне сюда беговую дорожку и велотренажер, когда я об этом попросила. Мои ноги больше не заплетались, мышцы окрепли, а дыхание уже не сбивалось после пяти минут бега.
Но о Максе мне никто ничего не говорил.
Я не знала, что с ним. Я не знала, где он, жив ли, в тюрьме или на свободе. И я не знала, что теперь будет со мной. Ждать ли мне его? Начну ли я когда-нибудь новую жизнь?
Поэтому, когда однажды днем входная дверь вдруг щелкнула замками и открылась, а вместе с Егором в прихожую вошел какой-то незнакомый мужчина, я мгновенно напряглась. Сюда никто не приходил вот уже полгода, кроме самого Скворцова и моего лечащего врача.
— Настя, спокойно, свои. Это следователь из Самары, — сразу же сказал Егор — Присядь.
Я медленно опустилась на край кресла, не сводя настороженного взгляда с гостя.
— Здравствуйте, Анастасия, — негромко сказал мужчина и опустился на диван напротив меня. — Меня зовут Дмитрий Александрович. Я приехал по просьбе Максима Анатольевича.
Услышав его имя, у меня внутри всё резко сжалось в тугой комок, а потом ухнуло куда-то вниз, в самую бездну.
— Как он? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.
Мужчины тяжело переглянулись. Этот взгляд мне совсем не понравился.
— Максим мне рассказал всё, что с вами случилось, — уклончиво начал следователь, потирая колени. — И он просил приехать сюда, к вам, только после того, как угрозы для вашей жизни больше не будет. Вообще.
Я перестала дышать.
— Мирон?
— Всё кончено, — твердо кивнул Дмитрий Александрович. — Его империя рухнула, сам он в Лефортово, половина его людей мертва или сидит. Я бы никогда не приехал сюда и не подверг бы вас опасности, если бы она еще была. Вы свободны, Анастасия.
Я шумно, прерывисто выдыхаю. Кажется, с меня словно стокилограммовый мешок с плеч сняли. Дышать вдруг стало так легко, что закружилась голова. Я больше не мишень. Я могу выйти на улицу. Могу позвонить маме.
— А Максим? Что с ним? Когда он приедет?
Следователь опускает глаза.
— Пару недель назад Максим Анатольевич покончил с собой в своей камере.
Я смотрю на него. Молчу. Мой мозг просто отказывается переводить набор этих звуков в смысл.
— Что?
Следователь молчит, тяжело глядя на свои руки. Потом переводит взгляд на Егора. Я тоже смотрю на Скворцова. Он опускает глаза в пол.
— Нет.
Встаю. Ноги ватные, но я заставляю себя стоять прямо.
— Нет, это неправда, — мой голос крепнет, набирая высоту. — Он не мог. Вы врете!
— Мне очень жаль, Анастасия, — тихо отзывается Дмитрий Александрович, поднимаясь следом. — Я знаю, сколько он для вас сделал, но…