Катастрофа для психа

Глава 40

Макс

Вика Лисицына не просто оправдала свое прозвище «Бешеная». Она превзошла саму себя.

Когда на следующее утро я зашел в кабинет Мирона, там царил ад. Это был не просто слив информации — это был цифровой напалм, выжегший дотла всё, что теневой хозяин Самары строил десятилетиями.

Статьи вышли одновременно. В федеральных изданиях, в топовых телеграм-каналах, на YouTube-каналах независимых расследователей. И везде — с безупречными, железобетонными доказательствами. Схемы отмыва, номера счетов, записи прослушек, фотографии с мест «зачисток», сканы накладных на фальшивые лекарства для онкобольных. Всё было разложено по полочкам, с графиками и стрелочками, ведущими к одному человеку. К Илье Миронову. И, как я и просил, там был я. Мой позывной, мои действия. Моя подпись под этим кровавым договором.

Я стоял у панорамного окна в кабинете босса и из последних сил прикусывал внутреннюю сторону щеки, чтобы не расплыться в широкой, счастливой улыбке.

Мирон был бледен. Его массивная фигура, казалось, сдулась, постарела лет на десять за одно утро. Он орал на кого-то в трубку, брызгая слюной, срывая голос, но, судя по тому, как он с размаху швырнул телефон в стену — его московские «крыши» уже перестали брать трубки. От токсичного актива избавлялись в режиме реального времени.

В кабинет влетел Игнат. Лицо в красных пятнах, глаза безумные.

— Илья Маркович! У нас счета в блоке! Офшоры заморожены! Швейцарцы прислали уведомление о проверке по линии Интерпола!

— Уничтожить всё! — взревел Мирон, сгребая со стола какие-то папки и швыряя их на пол. — Все сервера! Все харды! Бумаги в шредер, потом сжечь! Псих, какого хера ты стоишь?! В серверную, бегом! Стереть всё к чертовой матери!

— Принял, — коротко кивнул я, изображая идеального, преданного цепного пса.

Мы с Игнатом спустились на минус первый этаж, где гудели стойки с серверами. Игнат трясся. Он схватил пожарный топор с щита и начал с животным остервенением крушить серверные шкафы. Треск пластика, звон разлетающихся жестких дисков, искры от коротких замыканий.

Я помогал ему. Выдирал кабеля, заливал кислотой платы, работал кувалдой так, словно от этого зависела моя жизнь.

Смотрел на потное, перекошенное от ужаса лицо Игната и еле сдерживал рвущийся наружу смех.

Руби, Игнат. Ломай. Лей кислоту.

Я же не идиот.

Я старый, контуженный параноик.

Еще неделю назад я настроил теневое зеркало. Каждый байт информации, который Игнат сейчас превращал в металлолом, благополучно лежал на защищенных серверах где-то в Панаме.

Они уничтожали пустышку. Каркас. Душа этой гнилой империи уже была продана дьяволу. Мне.

— Всё! Заливай термитом! — прохрипел Игнат, отбрасывая топор.

Но залить термитом мы не успели.

Здание вздрогнуло.

Это не было похоже на киношный штурм с вертолетами и пафосными речами в мегафон. Государственная машина, когда ей дают команду «фас» и приносят готовую доказательную базу, работает страшно, бесшумно и неотвратимо. Как асфальтоукладчик.

Глухой хлопок где-то наверху. Вышибленные двери.

А затем — топот. Тяжелый, ритмичный, синхронный топот десятков армейских ботинок, закованных в кевлар и броню.

Завыла пожарная сирена. В коридоре погас свет.

— Твою мать… — прошептал Игнат, пятясь к стене. Его рука судорожно потянулась к пистолету под мышкой.

— Не дури, — рявкнул я, тоже выхватывая ствол, чисто для вида. — Положишь нас обоих.

Но Игнат уже ничего не соображал. Крыса, загнанная в угол, всегда бросается.

Бронированная дверь серверной разлетелась внутрь с оглушительным грохотом — выбили направленным зарядом.

Две светошумовые гранаты, брошенные профессионально, с задержкой в полсекунды, влетели в комнату.

Я мгновенно отвернулся, закрыл глаза и открыл рот, чтобы не лопнули перепонки, но даже так вспышка резанула сквозь веки, а грохот превратил мозги в кашу.

— РАБОТАЕТ ФСБ! ОРУЖИЕ НА ПОЛ! МОРДОЙ В ПОЛ, СУКА!

В дыму замелькали красные лучи лазерных целеуказателей. Спецура влетала в помещение, как черные, безликие тени. Игнат, ослепленный и оглушенный, с криком вскинул пистолет, пытаясь стрелять вслепую в облако дыма.

Короткая, злая очередь. Три хлопка.

Игнат рухнул замертво, забрызгав кровью стену.

Я сделал шаг назад, поднимая руки с пистолетом, чтобы бросить его на пол, всем своим видом показывая сдачу.

Я не собирался с ними воевать.

Моя война закончилась.

Но в дыму, в хаосе штурма, когда у бойцов адреналин бьет через край, одно неверное движение — это приговор. Кто-то из штурмовой группы увидел огромный, лысый силуэт с пистолетом в руке.

Сухой хлопок.

И меня словно кувалдой с размаху ударили в левое плечо.

Удар был такой чудовищной силы, что меня просто развернуло вокруг своей оси и швырнуло на пол.

В глазах вспыхнули сверхновые. Горячий, обжигающий металл прошил плоть и вышел навылет.

Я рухнул на бетон, задыхаясь от боли. Дыхание перехватило. В нос ударил запах пороха, горелой изоляции и моей собственной крови.

Тут же на мою спину обрушилась тяжесть. Чей-то ботинок жестко впечатал меня щекой в холодный пол. Колено уперлось в позвоночник.

— Лежать! Не дергаться! Руки за спину!

Мою правую руку рванули назад. Левую, пробитую пулей, дернули так, что из горла вырвался хриплый, глухой рык боли. Металлические наручники с лязгом защелкнулись на запястьях, впиваясь в кожу.

— Чисто! — крикнул кто-то над головой.

Я лежал щекой на грязном бетоне. Левое плечо горело огнем, кровь толчками, теплыми струйками стекала по ключице, пропитывая черный свитер и собираясь в лужу перед моим лицом. Боль пульсировала в такт сердцу.

Меня грубо вздернули за шкирку и поставили на колени.

Мутило.

Я моргнул, сбрасывая пелену с глаз.

Прямо напротив меня, в таком же положении — на коленях, со скованными за спиной руками, с разбитым в кровь лицом — стоял Мирон. Его дорогой пиджак был порван. Вокруг суетились люди в черной броне с нашивками ФСБ, кричали команды, паковали выживших охранников.

Мирон поднял на меня взгляд. В его глазах была абсолютная, концентрированная ненависть. Он понял. Понял, чьих это рук дело.

А я…

Я смотрел на него, чувствуя, как по руке течет кровь, и впервые за много месяцев не чувствовал ничего. Ни ярости. Ни паранойи. Ни напряжения.

Мой внутренний мертвый маньяк, который так долго держал меня за горло, вдруг затих. Он сделал свое дело и ушел в спячку.

Я улыбнулся Мирону.