Страница 48 из 89
Глава 25
Макс
Остаток пути до точки мы проехали в благословенной тишине.
Настя сидела, вжавшись в пассажирское кресло, красная как рак, и старательно делала вид, что ее здесь нет. А я вел машину, барабаня пальцами по рулю, и изо всех сил пытался на нее не смотреть.
Всё-таки в этой девчонке была скрыта какая-то поразительная, парадоксальная искра.
Физически — воробей, которого ветром сдувает.
Морально — сплошной комок нервов. Но иногда ее переклинивало так, что она выдавала вещи, от которых даже у меня, видавшего виды психопата, система выдавала «ошибку 404».
Я свернул с проспекта на неприметную улочку, ведущую в сторону старой набережной. Здесь, вдали от пафосных ресторанов и стеклянных бизнес-центров, притаился неприметный павильончик.
Снаружи — ничего особенного.
Вывеска со стертыми буквами, пара пластиковых столиков. Но запах… Запах жареного на углях мяса, специй и свежего лаваша сбивал с ног еще на подъезде.
— Приехали. Вылезай, Катастрофа.
Она послушно выскользнула из машины, кутаясь в куртку. Мы подошли к окошку павильона. За стеклом, ловко орудуя огромным тесаком над шкварчащим вертелом, возвышался Ашот. Широкоплечий, с густой черной бородой и руками размером с хорошую кувалду.
Увидев меня, он отложил нож, вытер руки о фартук и расплылся в улыбке.
— Макс! Брат мой! — Ашот высунулся из окошка и мы крепко, по-мужски ударили по рукам. — Сколько зим! Я уже думал, ты на свои диеты сел, траву ешь! Совсем забыл старого Ашота!
— Здорово, брат, — я искренне улыбнулся. Ашота я уважал. В свое время он вытащил своего младшего брата из очень нехорошей истории, связанной с местными отморозками. Я тогда немного… проконсультировал тех отморозков по вопросам анатомии, и с тех пор Ашот считал меня чуть ли не кровным родственником. — Какая диета? Без твоего мяса жизнь теряет краски. Делай две. Как обычно. Классику, поострее, чтобы слеза прошибала.
Ашот радостно кивнул, уже перехватывая тесак, но тут его пронзительный, черный глаз зацепился за Настю, которая жалась у меня за спиной, пытаясь стать невидимой.
Ашот замер. Прищурился.
— Э-э-э… Макс. А это что за цветочек с тобой? Неужели ты свою холостяцкую берлогу проветрил?
Я небрежно облокотился на стойку.
— Да вот, Ашот. Женился. Четвертая жена.
За моей спиной раздался сдавленный, возмущенный писк.
Ашот распахнул глаза, потом захохотал.
— Ай, красавчик! Ай, джигит! Четвертая! Молодая, тонкая совсем! Слушай, Макс, ее кормить надо, а то ветер дунет — улетит! — Ашот подмигнул Насте, которая к этому моменту уже слилась цветом с неоновой вывеской. — Для молодой жены — двойное мясо сделаю! И соус нежный, без острого. Чтобы не плакала!
— Сделай, брат. Ей калории сейчас нужны, мы только что с парашютом прыгали.
— С парашютом?! — Ашот всплеснул руками. — Вай, Макс, ты сумасшедший! Такую птичку с неба кидать!
Я расплатился, забрал два огромных, обжигающе горячих свертка, завернутых в фольгу, и кивнул Насте на машину.
— Пошли, жена. Ужин подан.
Я подогнал внедорожник почти к самому спуску к Волге. Вокруг ни души. Только темные, тяжелые воды реки, отражающие редкие огни проплывающих вдалеке барж, да ледяной ветер, срывающий с деревьев последние листья.
Я запрыгнул на капот Крузака. Металл всё еще хранил тепло двигателя.
Похлопал рядом с собой.
— Залезай.
Настя неуверенно потопталась на месте, а потом, смешно кряхтя, забралась на капот. Уселась, скрестив ноги, и обеими руками вцепилась в свою шаурму.
Я краем глаза наблюдал за ней.
После всего, что произошло, она должна была лежать в клинике неврозов, накачанная транквилизаторами. Но она сидела на капоте моего джипа в темноте, жевала мясо.
В ней был какой-то удивительный, скрытый стержень, который гнулся, но не ломался.
— Вкусно?
Настя повернула ко мне голову, торопливо прожевала и кивнула.
— Очень. Я со вчерашнего обеда нормально не ела.
— Ешь. Ашот фигни не делает.
— Почему медсестра?
Она посмотрела на меня с легким удивлением. Видимо, не ожидала от маньяка светской беседы.
— А кем еще? — она пожала плечами, откусив еще кусок. — Врачом мне не стать, мозгов не хватит. Да и денег нет. А медсестра — это… ну, это руки. Это возможность реально помогать.
Она замялась.
— Знаете, когда я маленькая была и потеряла слух… мир как будто выключили. Это было очень страшно. Врачи тогда возились со мной, успокаивали. Одна медсестра, тетя Галя, она мне постоянно картинки рисовала, чтобы объяснить, что они будут делать, потому что я ничего не слышала и плакала. Я тогда подумала: вот вырасту и тоже буду так делать. Буду чинить людей.
Я хмыкнул.
— И как успехи в починке? Пока, я смотрю, ты только себе синяки на руках ставишь да об двери бьешься.
— Ну я же учусь! Я просто… катастрофически неуклюжая. У меня руки иногда быстрее мозга работают. Но я стараюсь. Честно.
Она посмотрела на меня.
— А вы?
— Что я?
— Как вы… ну, дошли до жизни такой? Зачем вам эти орхидеи? Цветочки. Вы же… ну…
— Профессиональный душегуб?
— Типа того.
Я доел свою шаурму, смял фольгу в комок и откинулся назад, опираясь руками о теплое лобовое стекло.
— Понимаешь, Дюймовочка… Когда ты годами живешь в режиме, где твоя главная задача — выжить самому и убить того, кто пытается убить тебя, внутри что-то ломается. Ты возвращаешься в нормальный мир, а он кажется тебе картонным. Люди вокруг суетятся, переживают из-за пробок, из-за скидок в магазине, из-за того, что им кофе холодный принесли. А ты смотришь на них и не понимаешь. Потому что для тебя проблема — это когда у тебя патроны кончились, а духи с трех сторон обходят.
Я перевел взгляд на нее. Она слушала очень внимательно, даже жевать перестала.
— Мой тогдашний командир, Сапёр, отправил меня к одному очень дорогому и очень умному мозгоправу. Хотя поверь, он ему самому нужен. Психиатр послушал меня, посмотрел на мои тесты и сказал: «Максим, вам нужно хобби. Что-то, что создает жизнь, а не отнимает ее. Что-то, требующее терпения и созидания».
— И вы выбрали цветы?
— Я честно пытался быть нормальным. Сначала я пошел на курсы макраме. Вязать узелочки, успокаивать нервы.
Настя удивленно моргнула.
— И как?
— Выгнали через неделю. Преподавательница сказала, что я своими узлами порчу ауру в группе. Потому что вместо декоративных кашпо у меня чисто рефлекторно получались идеальные, самозатягивающиеся боевые удавки.