Страница 28 из 89
— Что? Я… я без него… я же ничего не услышу! — паника захлестнула меня с головой. Остаться в этой темной подворотне, где сейчас начнется стрельба, абсолютно глухой? Это же верная смерть!
— Дай. Сюда.
Спорить с ним сейчас было безумием. Дрожащими, ледяными пальцами я выдернула аппарат из уха и вложила в его широкую ладонь. Пальцы Макса тут же сомкнулись.
Мир мгновенно исчез.
Звуки выключили, как по щелчку рубильника. Вакуум обрушился на меня, заложив уши глухой, плотной ватой. Я не слышала ни шагов, ни голосов, ни даже собственного дыхания.
Развернулась и на негнущихся ногах метнулась в глубокую тень, за два огромных, воняющих гнилью мусорных контейнера. Сжалась в крошечный комок на грязном асфальте, обхватив голову руками и зажмурившись до цветных кругов перед глазами.
Это был абсолютный, чистый кошмар.
Быть слепым в темноте — страшно. Но быть при этом еще и глухим — невыносимо. Я не знала, что там происходит. Я не слышала выстрелов. Я не слышала криков боли или звуков ударов. Только однажды асфальт подо мной мелко, сухо вибрировал — будто что-то тяжелое с размаху рухнуло на землю.
Меня трясло так, что я прикусила губу до крови, лишь бы не закричать. В голове билась одна и та же мысль: «А если его убили? Если эти четверо сейчас обойдут баки и найдут меня?»
Время растянулось в бесконечную, липкую резину. Минута? Пять? Десять? Я потеряла счет времени в своей беззвучной тюрьме.
Вибрации прекратились. Ничего не происходило.
Любопытство, смешанное с первобытным отчаянием, заставило меня приоткрыть глаза. Я должна была знать. Даже если это конец.
Опираясь дрожащими руками о грязный пластик контейнера, я медленно, на пару сантиметров, приподнялась и выглянула из-за угла.
Мой мозг отказался это воспринимать. Я смотрела немое кино. Жуткий, кровавый артхаус.
Трое бандитов лежали на асфальте.
Один — уткнувшись лицом в лужу непонятного происхождения, его рука была вывернута под неестественным углом. Второй лежал на спине, раскинув руки, и на его груди расплывалось огромное темное пятно, которое в полумраке казалось черным. Третий просто обмяк кучей тряпья у стены. Они не двигались. Ни один из них.
Но самое страшное было впереди.
Четвертый был еще жив. Он сидел на земле, вжавшись спиной в кирпичную стену проулка. Его плечи ходили ходуном — он бился в крупной, неконтролируемой дрожи, а рот был широко открыт, словно он кричал или хватал ртом воздух, умоляя о пощаде.
А прямо напротив него, на корточках, сидел Макс.
Он не выглядел уставшим. Он не тяжело дышал. Просто сидел в абсолютно расслабленной позе хищника, играющего с пойманной мышью.
Макс смотрел на трясущегося бандита и… улыбался.
Той самой пугающей, безумной улыбкой маньяка, которую я уже видела. Его губы шевелились — он что-то говорил, ласково, почти интимно наклонив голову набок.
Пистолета нигде не было видно. Зато в правой руке Макса, покоящейся на колене, был зажат огромный нож. Лезвие тускло блестело, и с его острия на грязный асфальт медленно капала густая темная кровь.
Макс говорил, улыбался и легонько, ритмично постукивал окровавленным лезвием ножа по кирпичной стене прямо возле уха седеющего от ужаса бандита.
Я зажала рот обеими руками, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы.
Он не человек. Он чудовище. И это чудовище только что убило троих человек.
А потом Макс поднял левую руку. Жестко, стальной хваткой он вцепился в затылок бандита, фиксируя его голову так, чтобы тот не мог дернуться. Правая рука с ножом плавно поднялась.
Я перестала дышать.
Лезвие легло на основание ушной раковины мужчины.
В абсолютной, ватной тишине эта сцена казалась сюрреалистичной. Макс сделал движение ножом. Медленно, с каким-то пугающим, садистским усилием, он начал резать плоть. Как повар режет кусок тугого сыра.
Бандит забился в его хватке, его рот распахнулся в немом, неистовом крике животной боли. Глаза выкатились из орбит. Густая, темная кровь хлынула по его шее, заливая воротник. Но Макс держал его намертво. Он продолжал улыбаться, медленно прорезая хрящ.
Когда лезвие дошло почти до конца, Макс убрал нож. Он перехватил окровавленное ухо пальцами и резко, одним коротким, безжалостным рывком, просто оторвал его от головы.
Бандит обмяк, содрогаясь в конвульсиях и зажимая руками зияющую кровоточащую рану. Макс брезгливо отшвырнул кусок плоти в сторону мусора.
Меня замутило так сильно, что желчь подступила к самому горлу. Я судорожно всхлипнула, чуть подавшись вперед.
Макс услышал. Иди уловил движение.
Он замер, всё еще сидя на корточках над корчащимся телом, и медленно повернул голову. Его взгляд безошибочно нашел меня в темноте за баками.
В ту же секунду его лицо изменилось.
Ласковая, сумасшедшая улыбка психопата слетела, словно сорванная ветром маска. Глаза вспыхнули ледяной, чистой яростью. Его лицо исказилось от злости — такой первобытной и пугающей, что меня буквально парализовало.
Он злился не на бандитов. Он злился на меня.
С окровавленным ножом в руке он резко, хлестко взмахнул свободной рукой в мою сторону. Жест был грубым, приказным, не терпящим ни миллисекунды промедления: «Отвернись!».
Я сдавленно пискнула и рухнула обратно на грязный асфальт, вжимаясь лицом в собственные колени. Сердце билось об ребра с такой силой, что, казалось, сейчас сломает их. Я свернулась в крошечный комок в своей звуковой тюрьме, дрожа и молясь только об одном: чтобы этот кошмар поскорее закончился.