Служить и защищать

— Сестренке очень понравилось, — сказал один из них. — Только вы не говорите на районе, что мы ее брали, а то избить могут.

Я посмотрел на них еще немного. Вот ведь придурки, честное слово. Хотя сколько у нас таких пацанов по улицам слонялось до того, как они все массово пересели за компьютеры? Правда, эти еще с непередаваемым негритянским колоритом.

— Детектив, мы хотим вас попросить кое о чем, — сказал тот из них, что повыше. Деймон или Трэвис, кто из них кто? А черт знает, имена я не запомнил.

— И что вам надо? — спросил я.

— Мы тут это… — проговорил тот, что высокий, и неожиданно замолчал.

— Ну, скажи ему, — ткнул его локтем второй.

— А чего сразу я-то? Ты скажи.

— А чего сразу я?

Я посмотрел на них, выдохнул и, стараясь сохранять спокойствие, проговорил:

— Говорите уже, чего вам надо. Если вам опасность угрожает или кто-то докапывается, говорите.

— Да нет, нам никто не угрожает, — тут же протянул низкий.

— В общем это, — сказал высокий. — Мы тут хотим авторитет заработать. Чтобы стать реально крутыми на улице.

— А от меня вам чего надо? — спросил я.

— Вы бы это… Арестовали нас, — выпалили они вдруг в один голос.

Чего? С каких это пор парни приходят и сами ни с того ни с сего просят, чтобы их арестовали?

— Ну это… — проговорил высокий. — Ненадолго совсем. Чтобы мы один-два дня в камере посидели. Чтобы в наручниках увезли, а потом выпустили. Мы бы потом всем рассказывали, что нас коп повязал, тот самый, крутой, из газет который.

Я выдохнул. Неужели даже эти придурки газеты читают? Тут вообще хоть кто-нибудь их не читает?

Вот до чего же сегодня странный день. Сперва одни придурки с карточками, теперь еще и эти.

— Вы серьезно просите меня вас арестовать? — переспросил я.

— Ну да, — снова синхронно кивнули оба, глядя на меня с надеждой. Два брата-акробата, блин, чисто братья Пономаренко.

Так или иначе, я был зол из-за всего, что свалилось на меня за последнее время. И мне очень хотелось выместить эту злость на ком-то. Но калечить парням жизнь и сажать их серьезно мне не хотелось. А вот проучить за эти их блатные стремления — очень даже. Глядишь, нормальными людьми станут, если не смогут заработать свой «авторитет».

— Ладно, — решил я. — Я вас арестую. За эксгибиционизм.

Оба парня переглянулись, явно не понимая значения слова, но глаза у них загорелись. Похоже, что оно им понравилось?

— Экс-ги-би-ци-о-низм? — повторил один из них незнакомое слово по слогам. — А это что такое?

— Это как бандитизм, только круче, — проговорил я. — Эксгибиционизм. Статья серьезная, авторитетная. После этого вас на районе все будут уважать.

— А что делать-то для этого надо? — спросил высокий, явно готовый на все ради заветного авторитета.

Я посмотрел на стену ресторана. Уборщику мне тоже хотелось отомстить за то, что я потратил столько времени зря.

— Идите к стене и обоссыте ее, — кивнул я на здание ресторана. — Прямо там, на глазах у всех. Это и есть эксгибиционизм. Серьезное правонарушение.

— И за это нас правда посадят? — переспросил один из них.

— Да, — кивнул я. — Но потом назначат штраф и выпустят. Все положенные процедуры проведут. Вы это сделаете, я вызову подкрепление, вас увезут в участок и сунут в камеру.

Убеждать их мне не пришлось. Оба подошли к стене ресторана, расстегнули ширинки и с явным энтузиазмом принялись мочиться прямо на нее. Мимо как раз проходила пожилая мексиканская пара, и женщина громко ахнула, прикрыв рот ладонью, а мужчина разразился гневной тирадой на испанском, из которой я понял только то, что она гневная.

Я дождался, когда парни закончили, а потом пошел к ним, снимая наручники с пояса.

— Вы задержаны за акт публичного эксгибиционизма, — произнес я, защелкивая браслеты на запястье первого из них. — Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен государством.

— А в газеты мы попадем? — спросил второй, когда я надевал наручники на него.

— Нет, — я покачал головой. — Никаких газет. Стойте на месте.

Они и остались стоять с довольными лицами. А я вытащил рацию и проговорил:

— Диспетчер, это 12-Адам-34. У меня триста четырнадцатый. Запрашиваю подкрепление по коду 1. Угол Бадлонг и Семьдесят Восьмой.

Я представил, как они там сейчас ржут. Сперва вызывал на наркосделку, а теперь на эксгибиционизм.

— Принято, 12-Адам-34. Машина будет через пятнадцать минут.

Патруль приехал быстрее, уже через тринадцать, благо у меня были часы, пусть и дешевые и от непонятного бренда. Трэвис и Деймон все это время взахлеб обсуждали, как станут крутыми на районе, и заверили, что ни в коем случае не сдадут меня, даже если их будут пытать. И что я вообще крутой коп, и они знали об этом с самой первой встречи.

Короче, арест для них был чем-то вроде достижения. Когда патрульная машина наконец приехала, я передал парней подоспевшим коллегам, коротко объяснив ситуацию. Офицеры удивленно приподняли брови, услышав про эксгибиционизм, да еще и парный, но спорить не стали. Погрузили их и увезли в участок.

А я пошел дальше по своему маршруту. Выписал несколько штрафов по дороге, оставил еще одно уведомление об эвакуации.

Время шло. Удивительно, но даже эта шутка с эксгибиционизмом мне не улучшила настроения. Слишком уж паршиво все шло в последнее время.

Сильнее всего сказалось понижение в социальном статусе. Был детективом, а если учесть, что еще и в отделе нравов, так вообще элитой. А теперь снова топчу улицу в форме. Причем ногами, мне даже патрульной машины не выдали и напарника.

Таких, как я, здесь называют foot beat, это что-то среднее между постовым и участковым, если на наш манер. Принимаешь жалобы у населения, слушаешь, что они говорят, но при этом бродишь по улицам. Еще и штрафы выписываешь за парковку, как гаишник. А, как известно, мент гаишнику не кент.

Короче, это действительно понижение, причем серьезное. И когда я только попал в это тело, когда узнал, что мне надо платить алименты, и что я за несколько месяцев не раскрыл ни одного дела, и меня должны были понизить, я с этим не смирился. Я боролся, раскрыл два громких дела, пожалуй, самых громких в семьдесят седьмом участке за этот год. Или за долгие годы.

А теперь вот это вот.