Великий Кузнец 5

Глава 28 Хороший знак

Он был явно слаб, но всё ещё живой. Глаза, когда он на мгновение приоткрыл их, глядя на нас сквозь прутья, были большими, влажными, цвета тёмного янтаря, с вертикальными зрачками, полными не боли, а глубокой, животной тоски. Он даже не попытался зарычать или ощетиниться: не осталось сил.

Судя по всему, гоблинсы оставили его в живых с холодным, практичным расчётом. Подрастёт за несколько месяцев, окрепнет, и тогда с него можно будет снять больше ценных материалов: шкурка станет больше и прочнее, перья длиннее, когти и клыки — серьёзнее. А если нет, если помрёт от слабости или тоски, что ж, и фиг с ним. Они ничего не потеряют, в любом случае. Однако, судя по размеру, он был ещё слишком мал: в таком возрасте он вряд ли мог нормально есть грубое сырое мясо или падаль, которой питались гоблины. Ему нужно было материнское молоко или, на худой конец, что-то столь же питательное и легкоусвояемое. А он, может быть, и вовсе просто отказывался от любой предложенной ему гадости, предпочитая тихо угасать. Вероятно, тот огромный, восставший из мёртвых энфилд, что мы упокоили, был его родителем. Это была печальная история: мать или отец, убитый гоблинами, затем осквернённый магией шамана и поднятый в виде безмозглого кадавра без своей собственной воли, чтобы сражаться за своих же убийц, а его детёныш тем временем томился в клетке и был обречен на такую же незавидную судьбу: жестокий и циничный круговорот этого леса.

Впрочем, медлить и размышлять о жестокости мироустройства было некогда. Надо было действовать.

— Вода, — тихо сказал я, снимая с плеча свой бурдюк.

Аня, не дожидаясь, присела на корточки рядом с клеткой. Её движения были плавными, осторожными, лишёнными резкости. Она не пыталась сразу открыть клетку: испуганный и ослабленный зверёк мог попытаться укусить или встревожиться ещё больше.

— Тихо, тихо, малыш, — её голос стал мягким, певучим. — Мы не причиним тебе зла. Видишь? Вода.

Я приоткрыл крышку бурдюка и налил немного воды в сложенную пригоршней ладонь званой сестры. Капли пролились сквозь пальцы, но осталось достаточно. Аня медленно, очень медленно просунула руки между прутьев. Зверёк замер, следя за каждым движением её пальцев из полуоткрытых глаз. Он втянул воздух, его маленький влажный нос задрожал. Он учуял наш запах: запах людей, дыма, металла, но также и запах леса, который был на Ане, это был иной от его врагов запах. Кроме того, вокруг было почему-то тихо, не было слышно обычного для этого места гиканья и гоблинской ругани. Что-то изменилось.

— Пей, — прошептала она, приблизив ладонь к его мордочке.

Он недоверчиво ткнулся носом в мокрую кожу. Потом, будто преодолевая внутренний барьер, крошечный розовый язычок скользнул и слизал пару капель. Потом ещё. Он пил жадно, но сил хватило ненадолго. Сделав несколько глотков, он отстранился, глядя на нас уже не со страхом, а с усталым, почти что вопросительным взглядом. Потом, с тихим, едва слышным вздохом, вновь свернулся в тот самый тугой, защитный калачик, спрятав морду в рыжей шерсти на брюшке. Но это было уже что-то.

Понятное дело, что мы берём его с собой. Обсуждению это не подлежало.

Вопрос был в транспортировке. Трясти три-четыре версты по лесным тропам в клетке из хлипких прутьев — верный способ усилить вероятность плохих последствий для ослабленного детёныша. Нужно было нести осторожно, обеспечивая минимум толчков и тряски.

— Сергей, — я обернулся к волколюду. — Ты понесёшь его клетку: держать ровно, не бежать, не трясти идти максимально плавно и бережно.

Серый Коготь молча кивнул. Его медные глаза внимательно изучили клетку: в его взгляде читалось понимание. Эта задача требовала не грубой силы, а выносливости и аккуратности. Могучий людоволк с его устойчивой походкой, крепкими руками и врождённым чувством баланса справится лучше любого из нас. Аня или я, даже с магическими усилителями были всё же детьми: наша сила и выносливость имели приделы.

Сергей аккуратно поднял клетку. Он не стал её нести как корзину, а прижал к груди, подобно тому, как носят спящего младенца, одной мощной рукой поддерживая дно, другой придерживая сбоку. Клетка казалась игрушечной в его объятиях.

Мы же с Аней взяли на себя остальной скарб. Я нагрузил на себя посох шамана (неудобный), сумку с грибами и травами, мешочек с камнями и своё оружие. Аня взяла мою сумку с остатками провианта и водой, а также лук и колчан.

Девушке предстояло вести нас вперёд, разведывая местность на наличие опасностей. Она шла на десяти-пятнадцать шагов впереди, её глаза, острые как у рыси, скользили по зарослям, стволам деревьев, просветам между кустами. Уши ловили каждый шорох. Она не просто смотрела, а читала лес, как открытую книгу: сломанная ветка, примятая трава, отсутствие птичьего щебета в определённой чаще. Её навыки следопыта, отточенные жизнью в Зорени и тут на окраине, были сейчас бесценны.

И лес, будто признав нашу решимость или просто устав от дневной кровавой бойни, позволил нам спокойно пройти. Мы не встретили ни вепрей, ни волков, ни остальных хищников вроде рысей. Лишь изредка вдали мелькала тень оленя, да дятел стучал где-то высоко в кронах. Лесная тишь была плотной, почти звенящей после недавнего хаоса.

В общем, до дома мы дошли на удивление быстро и без дополнительных приключений. На весь обратный путь ушло всего где-то полтора-два часа, сказалось и знание тропы, и отсутствие необходимости красться, и простое желание поскорее оказаться в безопасности. Плюс обратно к дому путь всегда проще.

Хутор предстал перед нами. У крыльца нас встретил Гракх. Лизард, как обычно, занимался хозяйственной работой: он методично, мощными взмахами большого топора, разделывал на плахи толстое бревно, принесённое, видимо, из ближайшей делянки. При нашем появлении он прекратил работу, воткнул топор в колоду и повернулся, его зелёные, с вертикальными зрачками глаза мгновенно оценили нашу группу, состояние и особенно: клетку в руках у Сергея. Он не сказал ни слова, лишь слегка склонил голову, давая понять, что всё видит и ситуация тут у него под контролем.

— Всё спокойно? — спросил я, сбрасывая с плеч тяжёлую ношу.

Гракх хрипло кряхнул, что на его языке означало утверждение. Никого чужого не было.