Я тебя не хочу

66

С той же брешью в новом воплощении родился.

© Дмитрий Фильфиневич

Вспышка света — последнее, что является действительностью. Пространство искажается, когда я встречаюсь с переполненными кипящей влагой глазами Фиалки. Сквозь призму этого жидкого и подвижного, как кинолента, стекла мне открывается другой мир. Тот самый, который я так часто видел во снах, и от которого слепо отмахивался наяву — реальность тысяча девятьсот тридцать седьмого.

Никогда не думал, что способен поверить в нечто подобное, хотя бы в теории.. В один момент настоящий я умираю. Брошенная без защитных оболочек душа погружается в состояние парализующего дуализма — в тумане неутолимой скорби бои ведут яростная ненависть и столь же неистовая, буквально сжирающая заживо, любовь.

От силы этих чувств трясет, но не физически. Первым телесным ощущением является пот, которым я покрываюсь так стремительно, что вмиг взмокает рубашка.

Тяжелая, будто чугунная, голова. Объемное, неестественно твердое и удушающе тесное туловище. Пораженные хронической болью мышцы. Патологически мутированные клетки.

Фиалка.. Фиалка.. Фиалка..

Это обращение бродит по моему организму навязчивыми модуляциями — шепот, стон, рык, хрип, крик, вой. Бессмысленные сигналы, которые оставались без ответа на протяжении веков.

Сомнений быть не может: я знал эту проклятую Фиалку энное количество жизней. В одной из них я не понимал ее веру, в другой — не знал ее родного языка, в третьей — презирал все, что для нее являлось важным, в четвертой она предала меня в интересах короны, в пятой вышла замуж до того, как мы встретились.. Но самой трагичной была наша последняя проваленная попытка.

Дмитрий и Альфия.

Я и она.

А после лишь я. С брешью в сердце, залечить которую мне не хватило полувека.

Узрев зияющий темнотой проход, с тревогой понимаю, что Альфия вновь отправилась туда в самое опасное время суток. Прихожу в ярость, но без колебаний отправляюсь на поиски. Поджигаю факел и шагаю в клубящийся впереди меня мрак.

— Авелия! Авелия! Авелия!

Даже с учетом немалого расстояния истошные крики супруги вгоняют в дрожь.

До последнего не хотел верить, но сегодня пришлось признать: все нелепые выдумки Альфии, ее дикие истерики, приступы агрессии, вероломные нападки на близких, безразличие к родной дочери, маниакальные видения и, наконец, коварный донос в НКВД — следствие серьезной душевной болезни.

И все равно я не могу подавить вызванные этими поступками собственные гнев и боль. Не думаю, что найду в себе силы когда-нибудь простить жену. Слишком глубоко зачерпнула. Раздавила все, что чувствовал к ней. Истерики истериками, но подлость, с которой она пошла на предательство, поставив под угрозу всю семью — за гранью зла.

Узнав об этом, я готов был разорвать ее на куски. Если бы не беременность, очевидно, сорвался бы.. Убил бы! Прекратил чертовы муки!

Вместо этого вынужден отослать вместе с дочкой, которую безмерно люблю. Облавы комиссариата ведь не избежать. Придут. Обязательно придут. Такую информацию не проигнорируют.

— Я проклинаю тебя! Весь твой род проклинаю! Твое прошлое, настоящее и будущее! И твою могилу я проклинаю! И могилы твоих, но не моих детей! Всех Фильфиневичей проклинаю! Твою мать! Твоего отца! Проклинаю!!! Пусть на ваших землях будет больше смертей, чем рождений! Проклинаю! Проклинаю! Проклинаю! — слова, сказанные Альфией после нашей крайней близости, пробиваются из глубин памяти, сколько бы ни заталкивал их в изолятор.

Как нужно ненавидеть, чтобы говорить подобное? Она стала кем-то другим. Потеряла себя. А значит, и мне жалеть не о чем.

Мысли обрываются, когда по коридорам подземелья разлетается душераздирающий вопль.

Притормаживаю, прекращая шагать. Пламя факела вместе со мной сбивается — затрещав, начинает дымить. Всего меня с головы до ног окатывает волной леденящего ужаса.

Так резко бросаюсь вперед, что затухает факел. Не желая терять ни секунды, в кромешной тьме на звук бегу. До тех самых пор, пока не спотыкаюсь. Под ногами что-то мягкое, а мне кажется, словно я в стену влетаю. Отшатываюсь назад и с глухим стоном падаю на колени.

Чирк-чирк.. Трясущимися руками поджигаю спичку.

Несмотря на то, что обоняние уже улавливает специфический запах, до последнего надеюсь на лучшее.

Но лучшее не случается.

Первое, на что я обращаю внимание — мертвые глаза Альфии. Моей Альфии. Моей Фиалки. Моей! Господи.. Господи!!! Ее безжизненное тело лежит в луже густой темной крови. Из головы все еще торчит всаженная туда кирка.

— Кто-то должен был это сделать. Она предала нашу семью! — доносится до меня сиплый, с трудом узнаваемый из-за гудящей в нем злости голос.

Поднимаю взгляд, чтобы посмотреть в глаза мужчине, который меня воспитал.

— Папочка..

Ознобом накрывает, когда слышу тоненький голос дочери.

Отец в тот же миг дергается и вскидывает в воздух ружье.

— Стой!!!

Мой яростный рев дробят звуки выстрелов. Я бросаюсь вперед, но прежде чем ловлю одну из пуль, в подземелье наступает гробовая тишина.

Словно срубленное дерево падаю между женой и дочерью. В оцепенении застываю. Тяжело дыша, отчаянно жду собственной смерти. Грудь расширяется от невосполнимой утраты и под грузом вины сжимается, но забвение не наступает.

Сердце упрямо тарахтит. Пульс шарашит по венам.

Все самое важное из меня вырвано. Пустота — не пустыня. Кровавый рельеф.

Бесконечно медленно я тону в омуте всепоглощающего горя. Постепенно колебания водного пространства нарастают, превращаясь в штормящее море, которое вот-вот снесет меня волнами боли и утащит на дно. Но, увы, невзирая на пытки, которым подвергаются мои душа и тело, этого так и не происходит.

Многим позже на больничной койке отстраненно принимаю заявление комиссара НКВД:

— Вы обвиняетесь в незаконном изготовлении и сбыте медицинских препаратов, подрыве государственной монополии и контрреволюционной деятельности. Все ваше имущество конфисковано в пользу государства, а вы и остальные члены вашей семьи объявляетесь врагами народа.