Страница 139 из 186
59
В другой раз, бердэнберем минем.
© Амелия Шмидт
День, что для нашего региона не такая уж редкость, выдается знойным. Температура воздуха упорно держится на отметках выше тридцати градусов. И после наступления сумерек значительно легче не становится. Духота сохраняется.
Но знаете что? Это не спасает меня от озноба.
Сегодня мне реально жутковато спускаться в подземелье. Я слишком хорошо помню страх, который испытывала там Альфия.
И тем не менее, не пойти в мечеть я не могу.
Сновидения преследуют настойчивыми образами. Игнорировать их невозможно. Кажется, словно прямо перед глазами картинка стоит. Я все сильнее в нее верю. А потому, когда ближе к вечеру кадры и связанные с ними ощущения начинают меркнуть, меня это лишь пугает.
Что, если завтра я все забуду?
— Нужно проверить по свежему, — твержу как заведенная, передергивая плечами, чтобы избавиться от надоедливых мурашек.
— Этим мы сейчас и занимаемся, — отзывается Фильфиневич с присущим ему скепсисом.
— Ты не веришь моему сну! — шепчу я, вкладывая в интонации все свое возмущение.
Учитывая то, что мы подходим к особняку, было бы неплохо совсем заткнуться, но, увы, у меня не получается.
— Я не верю никаким снам, — акцентирует Дима столь же тихо и при этом так же агрессивно.
— Ну и.. Зря! Очень зря! — бомблю как какая-то шавка, пытаясь дотянуться лицом до его лица.
Боже.. Будто если мы поравняемся, в моих словах станет больше веса.
Все, что делает Люцифер — отмахивается от меня.
— Давай, шагай, — хрипит, разворачивая в нужном направлении и подталкивая рукой в спину.
Его же трудами возникшая перед моим носом дверь открывается. Прикусив язык, вхожу в дом.
И..
Без моего на то влияния в памяти всплывает сон, в котором я видела здесь Альфию, Авелию и прапрапрапраДиму. Содрогнувшись, вцепляюсь в ладонь последней модели Фильфиневичей.
— Не смей вырываться, — чащу раньше, чем чувствую какие-либо попытки освободиться. — Мне страшно! Я заору!
Он не произносит ни слова. Только крепче сжимает мою кисть. А после.. удобнее переплетает наши пальцы. По моей руке тотчас поднимается колючее тепло. И ползет оно так высоко, что, в конце концов, вынуждено спуститься с лица на грудь. Я согреваюсь. Но лишь после натужного вздоха понимаю, что успокаиваюсь.
Едва это происходит, в голове, словно вспышки, начинают проноситься другие сцены из прошлого. Альфия, красавчик и их дочка за обеденным столом, у камина, с книгами на диване, у новогодней елки.. Боже, ну и воображение!
— Дима, — выдыхаю, едва шевеля губами. Он не откликается, просто скользит по моему запястью большим пальцем. — В каком году после отмены Рождества возобновилась традиция наряжать елку?
— Я не знаю, Шмидт, — протягивает Фильфиневич приглушенно. — Кажется, незадолго до Второй мировой.. А может, и раньше. Блядь, я же не энциклопедия. Не знаю.
— Я тоже не знаю.. — шелещу упавшим голосом.
И дело не в громкости, а именно в настроении.
Еще один вздох облегчения у меня вырывается, когда преодолеваем территорию дома и, наконец, оказываемся в подземелье. Только вот там настигают уже ощутимые приступы удушья.
— Что с тобой, Ли? — спрашивает Дима, пока я пытаюсь справиться с паникой. В его голосе слышится беспокойство. Но я не в том состоянии, чтобы задумываться, чем оно обусловлено. — Может, вернемся?
— Нет, — отрезаю категорично. — Все в порядке. Сейчас пройдет.
И действительно, каким-то чудом мне удается блокировать это странное волнение. Продолжаем путь, как только я возвращаю себе самообладание.
Мы заранее вооружились фонариками, поэтому входим в мечеть без заминки.
— Сними обувь, — напоминаю Диме у порога.
— Слушай.. — бубнит он. — Ну тут же ебически грязно. Не по приколу ходить здесь в носках.
— Тогда стой, как нашкодивший школьник, у двери, — высекаю я, разуваясь. — Достал своим чистоплюйством!
— В моей школе, Шмидт, таких наказаний не применяли.
— Может, только к тебе, Владыка? — поддеваю едко.
Фильфиневич замолкает. Выглядит так, словно задумывается над моими словами. И выражение его лица меняется в зависимости от того, какие мысли блуждают по его черепной коробке. Последняя мина все еще хранит замешательство, но вместе с тем она транслирует желание меня поцеловать.
С чего вдруг?
Вздохнув, шагаю вглубь помещения. Иду прямиком к тому углу, в котором копошилась Альфия. Чувствую некое разочарование из-за того, что тепло, которое получала от контакта с Димой, уходит, но заставляю себя сконцентрироваться на более важных вещах.
Веду лучом света по восточной стене мечети. Арабески оплетают всю ее поверхность — от верха до низа. Я опускаюсь на колени, как это сделала в моем сне Альфия. Прихватываю пальцами край коврика, чтобы завернуть угол, но едва я его приподнимаю, обветшавшее шерстяное плетение рассыпается. Тогда я просто сметаю ошметки, как мусор.
— Твою мать.. — шипит возникший рядом со мной Фильфиневич. Не могу пошевелиться, чтобы проверить, снял ли он обувь, потому как все мое внимание сосредоточено на том самом деревянном квадрате, который я видела в своем сне. — Он реально здесь есть.
— Да.. — роняю, ощущая, как судорожно сжимается мой желудок.
Подцепляю пальцами нужную дощечку. Она сходу поддается. Откидывая ее на сторону, в потрясении таращусь на образовавшуюся темную щель.
— Эм.. Нужно просунуть туда руку.. Но.. Вдруг там крысы.. — бормочу отрывисто, вскидывая на Диму потерянный взгляд.
Он наклоняется и с легкостью срывает с проржавевших гвоздей оставшиеся дощечки, пока дыра в бетоне не становится полностью обозримой.
Крыс внутри не обнаруживаем.
Но.. Боже.. Есть та самая книжка в лавандовом переплете и пожелтевшие конверты. Когда я беру их в руки, у меня так сильно слезятся глаза, будто в них попал дым.
Вдруг кажется, что я слышу тиканье часов, а за ним.. тоненькие крики ужаса. Прохладный воздух касается моей взмокшей спины, и я резко оглядываюсь. Кажется, что в дверном проеме кто-то стоит. Но там никого нет. По крайней мере, из живых существ.
Господи..
Со вздохом вручаю конверты Диме, сама же открываю книгу.
Прежде чем мои глаза выцепляют написанное, я чувствую прилив надежды, словно что-то все еще можно исправить.
«9 июля, 1937 г.
На протяжении большей части ночи терзалась переживаниями. За Диму, за Ави, за свекровь.. Да и за свекра, чего греха таить.. За будущее всей нашей семьи! Время сейчас тревожное.