Страница 31 из 61
Он посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом.
— Ты права, — сказал он. — Я умею любить. Но не всех. Не умею заставить себя полюбить того, кто мне не близок.
— А кто тебе близок? — спросила я, хотя, кажется, знала ответ.
— Ты, — просто сказал он. — Только ты.
Я не нашлась, что ответить.
Просто сидела рядом, чувствуя тепло его руки, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я была замужем, жила в своей квартире, спала с мужем в одной постели. И думала, что так будет всегда.
А сегодня я сижу в доме другого мужчины, держу его за руку, и мне спокойно. Не страшно. Не тревожно. Просто.. хорошо.
Что это? Любовь? Или просто благодарность за то, что он вытащил меня из пропасти?
Я не знала.
Но была благодарна уже за то, что могу задавать себе эти вопросы. Что жизнь продолжается. Что боль понемногу уходит, уступая место чему-то новому, неизведанному, пугающему — но притягательному.
— Олег, — сказала я, — я хочу тебя кое о чём попросить.
— Говори.
— Отвези меня завтра к маме, — я посмотрела на него. — Нужно её предупредить о суде. И о том, что Толик может попытаться втянуть и её.
— Хорошо, — кивнул он. — С утра поедем.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы ещё немного посидели молча, а потом я пошла спать.
Уснула быстро, без снов.
Утром предстоял новый день.
Новая битва.
Новая надежда.
* * *
Светлана..
Мама жила на окраине города, в маленькой двухкомнатной хрущёвке, которую получила ещё от завода. Ей было шестьдесят восемь, она давно была на пенсии, но держалась бодро — занималась скандинавской ходьбой, ходила в бассейн, ездила на экскурсии с клубом «Активное долголетие».
Мы не были близки последние годы. Мама всегда была на стороне Толика — считала, что я слишком много на себя беру, что мужа надо слушаться, что главное для женщины — семья, а карьера и самореализация — это всё от лукавого.
— Зачем тебе работать, если муж зарабатывает? — говорила она. — Сиди дома, внучку нянчи, пироги пеки.
Но я не умела сидеть дома. Я привыкла быть нужной — на работе, в семье, в жизни. Без работы я чувствовала себя никем, пустым местом, придатком к мужу и детям.
Мама этого не понимала.
И мы отдалились.
Но сейчас, когда рухнул мой брак, когда враги сплотились против меня, я вспомнила: мама есть. И как бы мы ни ссорились, как бы ни расходились во взглядах — она моя мать. И она единственная, кто, возможно, встанет на мою сторону.
— Я одна пойду, — сказала я Олегу, когда мы припарковались у её дома.
— Я подожду в машине, — кивнул он.
— Нет, — я покачала головой. — Поезжай по делам. Я потом на такси доеду.
— Я подожду, — повторил он твёрдо. — Не спорь.
Я не стала спорить.
Мама открыла дверь не сразу. Я позвонила три раза, прежде чем услышала шаркающие шаги и её недовольное:
— Кого там принесло?
— Мам, это я, — сказала я в дверной глазок. — Открой.
Дверь открылась.
Мама стояла на пороге — в старом халате, с бигуди на голове, с недовольным лицом.
— Чего пришла? — спросила она, не приглашая войти. — Опять деньги просить?
— Нет, мам, — я с трудом сдерживала обиду. — Не деньги. Поговорить.
— О чём?
— О разводе, — я выдохнула. — Можно войти? Или мне на лестнице стоять?
Она посторонилась, пропуская меня.
Квартира пахла старением — лекарствами, тёплой пылью, кошкой, которая дремала на батарее. Всё было таким же, как в моём детстве — старый сервант, выцветшие шторы, ковёр на стене.
— Садись, — мама указала на табуретку у стола. — Рассказывай.
Я села.
И рассказала.
Всё. Про юбилей. Про Полину. Про гостиницу. Про Колю, который выгнал. Про Олега, который приютил. Про Толика, который подал на развод первым и требует отдать ему Софу.
Мама слушала молча, не перебивая. Только качала головой и вздыхала.
— Дура ты, Светка, — сказала она, когда я закончила. — Дура.
— Почему? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Потому что мужа надо держать, — наставительно сказала она. — Не отпускать. Ублажать. Быть для него лучшей. А ты? На работу убежала, карьеру строила. Вот он и нашёл ту, кто дома сидит и пироги печёт.
— Мам, он мне изменил! — возмутилась я. — На моём юбилее! Он целовался с ней в туалете, пока я ждала его за столом!
— И что с того? — мама пожала плечами. — Подумаешь, поцеловал. Не убил же. Не избил. Не бросил. А ты — ушла. Сама. По своей воле.
— Ты оправдываешь его? — я не верила своим ушам.
— Я не оправдываю, — мама вздохнула. — Я говорю, как есть. Мужики — они такие. Все изменяют. И твой отец изменял. И я знала. Но молчала. Потому что семья дороже.
— Ты знала? — я опешила.
— Конечно, знала, — мама усмехнулась. — Думаешь, я слепая была? Но я терпела. Ради детей. Чтобы вы росли в полной семье.
— И ты не боялась, что он тебя заразит? Что бросит? Что ты останешься одна?
— Боялась, — призналась мама. — Но боялась одиночества больше.
— Я не хочу так жить, — твёрдо сказала я. — Я не хочу терпеть унижения, ложь, предательство. Я заслуживаю большего.
— Чего ты заслуживаешь? — мама покачала головой. — Сорок пять лет, двое взрослых сыновей, бывший муж, который ненавидит. Какого принца ты ждёшь?
— Я не жду принца, — ответила я. — Я просто хочу жить в мире с собой. Не бояться, что завтра меня снова предадут. Не проверять телефон мужа, не высчитывать, когда он вернётся. Я хочу свободы, мама. Хотя бы в остатке жизни.
— Свобода — это одиночество, — отрезала она.
— Нет, — я покачала головой. — Одиночество — это когда ты с нелюбимым человеком. А свобода — когда можешь выбирать.
Мама замолчала.
Я смотрела на неё — на её осунувшееся лицо, на руки с набухшими венами, на седые корни, давно не крашенных волос, — и чувствовала странную смесь жалости и злости. Она прожила свою жизнь в страхе, в унижении, в подчинении. И теперь хочет, чтобы я жила так же.
Чтобы не нарушала традиций. Не позорила семью. Не высовывалась.
Но я больше не могла.
— Мам, я не прошу тебя выбирать между мной и Толиком, — сказала я. — Я прошу только об одном: не верь его словам, если он будет меня обвинять. Я не алкоголичка. Я не аморальная. Я просто женщина, которой надоело быть удобной.
— А Гурьянов? — спросила она. — Что между вами?
— Ничего, — честно ответила я. — Он помогает мне. Приютил. Дал крышу над головой. И ни разу не попросил ничего взамен.
— Он тебя любит, — уверенно сказала мама.
— Откуда ты знаешь?
— Я женщина, — она усмехнулась. — Я чувствую. И ты чувствуешь. Просто боишься признать.