Последний час

— Где? Где — скоро?

— Там, где я присматриваю за домом. Там, где ты оставила свой «Шеви».

— Хозяин — не врач. И вообще он в Европе.

Пого указал на телефон у себя на коленях.

— Я позвонил одному человеку.

— Кому?

— Твоему единственному надёжному ресурсу в минуты кризиса.

— Саймону? Но Саймон не врач.

— Он приведёт врача в дом — почти сразу после того, как мы приедем.

Ей не нравилось, как выглядит эта вязкая, тёмная, уже свёртывающаяся кровь, заливающая его от шеи до пояса, но она не могла не смотреть.

— Тебе нужен врач сейчас же, — не выдержала она.

— Любой врач, к которому ты меня привезёшь, обязан подать полицейский рапорт. Таков закон, когда огнестрельное ранение. Врач Саймона будет молчаливым.

— Как он может быть молчаливым, если это закон?

— Может, он лишён лицензии. Работает без неё. Или готов рисковать. Подрабатывает за правильные деньги. Врачи нынче зарабатывают не так, как раньше.

— Дерьмо.

— Дерьмо, — согласился он.

Боб лежал на заднем сиденье. Обычно в машине он любил сидеть, ловить взглядом всё, что мелькает за окнами. Сейчас он лежал тихо — будто ему не хотелось наслаждаться ничем.

Она взглянула на Пого.

— Ты выглядишь плохо.

— Жажда. Голова кружится. Усталость. И всё.

Она едва не проскочила на красный; затормозила вовремя. Последнее, что ей было нужно, — привлечь внимание полицейского.

Пого закрыл глаза.

Она смотрела на него.

— Пого?

— М-м?

— Только не вздумай никуда уходить.

— Только туда, куда ты меня повезёшь, — пообещал он.

Она не хотела расстраивать его слезами. Она не была девчонкой, которая часто и легко плачет. Но она тихо плакала всю дорогу — до дома у гавани.

Она загнала «Хонду» в гараж и помогла Пого добраться до кухни.

Он сел на деревянный пол, прислонившись спиной к одному из двух холодильников Sub-Zero, — беспокоился, как бы не запачкать кровью мебель.

— Не лучшим образом скажется на моей репутации хаус-ситтера.

Когда она дала ему бутылку воды из второго холодильника, он пил жадно. Глотать ему было, похоже, тяжело.

Макани быстро собрала одеяла и устроила на кухонном полу временную постель. Пого зашипел от боли, когда вытянулся на ней.

Она приподняла ему ноги подушками — на случай шока. Шок может убить.

Боб хотел лечь рядом со своим дядей Пого, и Макани сказала «нет», но Пого сказал «да». Боб прижался к нему, благородно подавляя обычное собачье желание — вылизывать кровь.

— Где этот чёртов врач? — не находила себе места Макани.

— Он едет.

— Что тебе принести?

— Я в порядке.

Она чувствовала себя бесполезной. Хуже того — чувствовала себя виноватой. Её дар. Её проклятие. И ради чего? Ни одна из близняшек не стоила спасения.

Когда она спросила, всё ли с ним хорошо, он не ответил. Он потерял сознание. Дыхание стало поверхностным.

Кожа — прохладная, липкая. Она нащупала пульс: частый.

Звонок в дверь.

Врач был в теннисных кроссовках на босу ногу, в шортах цвета хаки и в гавайской рубашке, пылавшей пёстрым рисунком попугаев и пальмовых листьев. Он принёс чёрную медицинскую сумку и небольшой термоконтейнер.

В контейнере лежали две дозы крови. Видимо, по телефону Пого сообщил Саймону свою группу.

Врач хотел уложить пациента на кухонный стол, подстелив мягкое, и провести «операцию» там. Макани быстро собрала ещё одеял, и они осторожно перенесли Пого с пола.

— Он без сознания. Почему он без сознания?

— Тело экономит ресурсы.

Врач был гладко выбрит, аккуратно подстрижен; лицо широкое, доброе. Он казался компетентным. Ей следовало бы ему поверить, но она не поверила.

В первый раз, когда она спросила имя, он просто улыбнулся. Во второй раз он сказал:

— Зови меня Гарри, — хотя она подозревала, что и это имя — ложь.

Он снял показатели, осмотрел рану, занялся ею, наложил швы — и на входном отверстии, и на выходном, — и перелил две дозы крови. После этого он решил, что можно рискнуть и перевезти Пого наверх — в спальню на втором этаже — на лифте.

Макани не знала, что в доме есть лифт, но Пого сообщил Саймону, что он существует.

Внизу, в кабинете, они нашли офисное кресло на колёсиках, усадили Пого в него и закатили в лифт. Он всё ещё был без сознания — и теперь уже под седативным.

— Это неправильно, — сказала Макани. — Это безумие. Он не получает нужной помощи.

— Клянусь вам, — сказал доктор Гарри, — это куда лучше, чем больница на государственном содержании.

— Он будет жить?

— Молодой, сильный… посмотрим.

Весь этот кошмар Макани старалась не касаться врача. Но дважды всё-таки задела его руку своей — и прочла его: авария на воде, когда он пил и не должен был стоять у руля; молодая жена и ребёнок утонули; маленький мальчик навсегда остался океану; затем — падение в ещё более тяжёлое пьянство; и наконец — трезвость.

Она увидела и другое: его вина была такой же грубой и колючей, как прежде; годы не смягчили её. Время не уменьшило его стыда. Он понимал, что продолжать страдать — лучший шанс на искупление, и сделал трудный выбор: игнорировать поп-психологию, которая советует отпустить и полюбить себя. Он находил своего рода счастье в том, что берёт ответственность. Мир спускался на него, когда он признавал: его эгоизм и безрассудство разрушили две жизни, и единственное справедливое последствие — чтобы перспективы его собственной жизни определялись и сжимались его же бездумными поступками; это был мир подлинного раскаяния.

После второго непреднамеренного прикосновения врач, похоже, уловил, что Макани смотрит на него иначе. Он встретил её взгляд с новой напряжённостью, наклонил голову и сказал:

— Вы хотите что-то сказать? Думаете, я чего-то не вижу? Говорите прямо. Вы меня не обидите.

Она кивнула.

— Простите, что я сорвалась на вас раньше. Вы делаете для него всё правильно. Я это знаю. Теперь знаю.

При всём ужасе и горе, которые приносил ей паранормальный дар, он иногда показывал ей и то, кому можно доверять.

— Просто… Пого для меня очень много значит. Каждый день я боюсь его потерять. Может, это звучит безумно. Но каждый день. Вот так я чувствую. Каждый день. А теперь ещё и это.

— Это не безумие, — заверил он. — Самое разумное на свете — жить, понимая, что каждый час может стать последним часом.