Отчим

Она представила его шаги — тихие, крадущиеся, будто вор, пришедший украсть то, что ему не принадлежит. «А что если он присел на край кровати?» Мысль обожгла, как раскалённая игла. Ей вдруг до боли захотелось, чтобы он коснулся её — не как опекун, а как мужчина. «Провёл бы пальцем по щеке, спутав дыхание. Отодвинул бы прядь волос, прилипших ко лбу.»

Аня сжала веки сильнее, и картина ожила ярче. «Его руки. Сухие, горячие, с мозолями от хирургических инструментов. Как они скользнули бы под тонкую ткань её ночной рубашки?» Она вскрикнула бы во сне? Или замерла, подавив стон, боясь развеять чарующий кошмар?

Стыд подкатил волной, но где-то в глубине, под пеплом запретов, тлел восторг. «А что, если он видел всё?» Как рубашка задралась выше колен, обнажив бедра. Как она ворочалась, сбивая одеяло, и кружевной лифчик обнажал изгиб груди. «Может, он даже задержал взгляд?»

Её собственные пальцы непроизвольно впились в рёбра, будто пытаясь прикрыть невидимые взору места. Но ум упрямо рисовал новые детали: его тень, склонившуюся над ней. Дрожь в его руке, когда он поправлял одеяло. Прерывистое дыхание, которое она могла бы услышать, будь чуть ближе.."

А потом — самое волнительное. «А если он не ушёл?».

Щёки пылали, но между бёдер зарождалась тревожная теплота. Аня резко вдохнула, словно вынырнув из глубины.

Но самое очевидное было в другом — она хотела, чтобы это случилось. Хотела, чтобы он вошёл ночью не как страж, а как возлюблённый. Чтобы его губы нашли её губы в темноте, а пальцы спутали все границы между «должен» и «не смеет». Чтобы утром они проснулись в одном сплетении простыней, где нет места словам — только клятвы, выжженные на коже.