Страница 7 из 31
4
Когда сёрфер выходил на гребень волны и, используя её скорость, оставался впереди заворачивающейся кромки, он «уходил в дроп», и впереди его ждали либо сладкий проезд, либо вайпаут — в зависимости главным образом от его мастерства и от крутизны изогнутого лица волны между гребнем и подошвой. Если с дропом что-то шло не так, райдер и доска могли сорваться в свободное падение по лицу волны и либо разбиться в вылете, либо выправиться ровно настолько, чтобы счесть это ничьей с океаном.
В каком-то смысле Макани тоже ушла в дроп, когда приняла руку Рэйнерa, — и волна, по лицу которой она сорвалась в свободное падение, была грозовой, тёмной, угрожающей и странной. В те несколько страшных секунд, что последовали за прикосновением, из тьмы, которая жила в самом ядре этого человека, в её сознание хлынули лица женщин и мужчин, детей — рты раскрыты в беззвучных криках, глаза распахнуты от ужаса, — а ещё драгоценные, хорошо запомнившиеся узоры крови в галерее его памяти, потому что кровь была для него искусством, кровь — его страстью, кровь — и его деньгами тоже; и в его голове образы проливаемой крови смешивались с густыми фонтанами стодолларовых купюр, хлещущих из ран его жертв: убийство ради денег, убийство ради удовольствия, убийство ради самого убийства. Она увидела и себя — предмет его яростного желания, воображённую в разных позах, нагую и уязвимую, пугающе покорную. Во время этого потопа шокирующих образов она ощутила ещё и то, что он в чём-то похож на неё: прикосновением он раскрывал своих жертв и узнавал, почему ему будет выгодно убить их.
Контакт оказался куда более сильным, чем всё, что она испытывала прежде, словно она ухватилась за кабель, по которому шёл мощный ток, — и разжать пальцы было нелегко. Когда она дёрнула руку и вырвала её из его ладони, разрыв обжёг, и внутри её головы — каким-то путём, не через уши — щёлкнуло и зашипело, как электрическая дуга.
Его ошеломление наверняка было не меньше её. Но с быстротой, выдававшей умственные рефлексы совершенного хищника, он перестроил лицо тонкой, расчётливой хитростью; и в его глазах — серых, с зелёными прожилками, — тёплое очарование потенциального влюблённого сменилось ледяным вычислением.
— Я не знал, что есть другие такие, как я.
Она не была такой, как он, ни в чём, кроме одного. Она страдала от психического проклятия, которое для этого человека было драгоценным даром. Он вылепил из себя нигилистическое чудовище, уверенное, что все чужие жизни даны ему, чтобы пользоваться ими, — создание без морали и без границ.
Почти слишком поздно Макани поняла, что он мог увидеть в ней не так глубоко, как она увидела в нём, что он, возможно, не знает о ней ничего, кроме того, что у неё есть сила, похожая на его. Если она выкажет отвращение или страх, если назовёт его мерзостью, он тут же станет её врагом — и вычисление в его глазах превратится в ядовитое намерение. Если же он подумает, что она упивается своим диким талантом, как упивается он, что она разделяет его презрение к обычному человечеству, — она выиграет время, чтобы придумать, как с ним справиться… или как от него уйти.
Он откинулся в кабинке.
— Вот почему ты так меня встряхнула, когда я впервые увидел тебя, — помимо твоих очевидных чар.
Окидывая взглядом других посетителей и снующих официантов, Макани сказала так, словно они с ним сообщники и никак не могут оказаться по разные стороны:
— Осторожнее с тем, что ты говоришь.
— Не беспокойся о них, — сказал он. — Я никогда не беспокоился. И никогда не буду.
— Всё равно будь осторожнее, — настояла она и допила пиво до дна. Потом сказала то, что, казалось, сказала бы, будь она и вправду холоднокровным экземпляром вроде него. — Нечего пугать овец. Мне нужно ещё по кругу.
Едва Макани это произнесла, как их официантка появилась так, будто ей приказали подойти, и Рэйнер заказал две бутылки Corona и два свежих, запотевших бокала.
— Когда к тебе впервые пришла сила? — спросил он.
— В шестнадцать. Через два месяца после того, как ты видел меня на пляже. А тебе сколько было, когда это случилось?
— Четырнадцать. Кто-нибудь знает?
— Кто бы поверил? Зачем мне говорить? А ты кому-то говорил?
— Чёрта с два. Это как быть взрослым в мире беспомощных детей — только если притвориться таким же ребёнком, как они, ты там просто царишь на площадке.
Она взглянула на соседние столики и сказала:
— Потише, ладно? Может, по сравнению с нами они и дети, но дети бывают злыми, как змеи, и их в разы больше.
Переходя на сценический шёпот, который, вероятно, разносился не хуже его обычного голоса, Рэйнер сказал:
— Я буду скрытен, как исповедник.
Она свирепо посмотрела на него.
— Я серьёзно.
— Знаю. Очень мило.
Он наклонился вперёд, перестал изображать сценический шёпот, но говорил не тише, чем раньше.
— Так что именно приносит тебе прикосновение?
Она не смела сказать, что видит в людях зло, их тёмные и самые тёмные секреты. Потому что за считаные секунды прочла его насквозь, она выдала свой дар за то, что знала его даром. Она говорила тихо, пока лгала:
— Я вижу их самую большую проблему на данный момент — то, что их тревожит и раздражает.
— С таким ты можешь стать всем лучшим другом.
Она улыбнулась.
— Они думают, что я такая чуткая и заботливая.
— Ты и выглядишь чуткой и заботливой.
— Да пошли они, — сказала она.
— В любых отношениях у тебя колоссальное преимущество — особенно если на самом деле тебе на них плевать. Сладко, а?
— Сладко, — согласилась она. И всё сильнее убеждалась: он не понимает, насколько глубоко она его прочла, а он не прочёл её так же.
Официантка вернулась с двумя холодными бутылками пива и двумя запотевшими бокалами.
— Уже готовы заказывать ужин? — спросила она.
— Пока нет, — сказала Макани. — Дайте нам десять минут.
— О, конечно, не спешите.
Когда официантка ушла, Макани спросила Рэйнерa:
— А у тебя? Что приходит к тебе с прикосновением?
— То же, что и к тебе. Их главная проблема, то, чем они одержимы. Может, у неё непристойно богатый муж, которого она ненавидит, — и ей нужно, чтобы он исчез навсегда. А может, это богатый муж: у него жена куда моложе, ошибка, и она родила ему ребёнка, которого он никогда не хотел, а развод обойдётся слишком дорого. Я решаю их проблемы.
Он наклонил бутылку и налил пиво в бокал.
— А какова моя главная проблема, Макани? Что ты увидела, когда взяла меня за руку?