Снег и Шелк

Глава 29

Гонец, которого послал капитан Дао Лян из Наньлэна, добрался до столицы Бэйчань на исходе пятого дня. Он едва не загнал двух лошадей: одну оставил на постоялом дворе у перевала, вторую едва довел до ворот княжеского дворца — последние несколько ли он прошел пешком, ведя храпящего, покрытого пеной коня в поводу. Стража узнала его по нашивке дворцовой гвардии и пропустила без досмотра. Стояло раннее утро, север плавился в непривычной жаре, и небо над горами только начинало золотиться; в саду камней кричали первые птицы, и вода в фонтане тихо журчала, выплескиваясь через край чаши. Гонца приняли, напоили чаем и предложили подождать.

Князь Цао Юань еще не выходил к утреннему приему — сидел в своих покоях перед низким столиком, на котором стояла пиала с остывшей водой и лежала раскрытая книга, трактат по истории династии Ван. Он не читал. Он смотрел в окно на карликовые сосны, что росли в саду, подстриженные руками лучших садовников, и думал о том, что деревья в неволе живут дольше, чем на свободе, а люди — наоборот.

В коридоре зашуршали семенящие шаги, и Цао Юань еще до того, как открылась дверь, знал, что это старший дворцовый евнух с докладом. Странно: гостей сегодня во дворце не ожидалось.

— К вашему высочеству посетитель, посол из Наньхэ, Цао синшэн, — голос у старшего евнуха был мягкий и шелестящий, как плохая ткань. Князь поморщился. У него болела голова, и сегодня ему никого не хотелось принимать, но прогнать посла было нельзя: все, что происходит в Наньхэ, сейчас очень важно. Обыкновенно капитан Дао Лян не страдал чрезмерной словоохотливостью, поэтому, раз уж он прислал письмо — стоит уделить ему внимание.

Гонца наградили и отпустили отдыхать, а Цао Юань принял письмо, не оборачиваясь, и отослал слугу движением руки. На свитке виднелась красная печать капитана — не подлог. Цао Юань задумчиво провел рукой по подбородку, всматриваясь в мелкие, торопливые, будто бегущие иероглифы.

«Писарь Цзинь втайне встречался с женой генерала Чжоу. Они говорили наедине в саду, я за ними проследил. Содержание разговора установить не удалось — но факт сомнений не вызывает. Приказ Вашего Высочества не приближаться к людям генерала был нарушен. Кроме того, я узнал, что среди советников генерала Чжоу находится Ван Ци, сын последнего князя Бэйчань из рода Ван, старший военный советник при дворе императора. Он действует в наших интересах. Мы приняли решение перехватить знак императора и отстранить генерала Чжоу от дел. Ожидаю дальнейших распоряжений».

Князь медленно опустил свиток и с силой припечатал его на стол. Его не очень удивило содержание: с того самого дня, как он позволил мальчишке-писарю поехать на юг, он знал, что тот попытается ослушаться. Зачем он так рисковал, зная, что выдаст собственные планы?.. Цзинь Сан вырос истинным сыном своего отца — гордым, упрямым, не умел гнуть спину. Пять лет назад, когда его, раненого и связанного, притащили в тронный зал, он смело перечил князю и говорил, что не признает его власти, а ведь ему было всего семнадцать. Он не боялся смерти тогда, не испугался и теперь.

И все же что-то внутри Цао Юаня сжалось. Не от гнева — от усталости. От той особенной, глубокой усталости, которая приходит не после битвы, а после долгих лет правления: он дал мальчишке шанс — тот им не воспользовался. Князь ценил его, как хорошего работника и мастера каллиграфии удивительной красоты, но также он понимал и то, что мальчишка не останется при нем навсегда. Собравшись с силами и собрав союзников, он сначала уйдет, а потом обернет его же народ против него самого. Цао Юань помнил собственную ошибку и не хотел, чтобы юноша ее повторил, однако Цзинь Сан был слишком молод, неопытен и оттого самонадеян. И теперь предстояло сделать то, чего князь не хотел, но этого было не изменить.

Он подошел к столу, взял кисть. Рука его не дрогнула ни разу; за десятилетия правления он приучил себя не дрожать, даже когда внутри все кипело. Четыре имени одно за другим легли на рисовую бумагу: Бай Лин, Ао Мэнь, Сюй Кан, Фан Эр. Он знал эти имена из донесений. Знал, что эти четверо были друзьями Цзинь Сана, его соучастниками в заговоре, его руками и глазами в городе, и поэтому князь сам написал приказ арестовать их и доставить в дворцовую тюрьму. Тогда, когда они говорили в библиотеке, еще никто не был схвачен — он лишь припугнул мальчишку, зная, что тот не успеет проверить и испугается за тех, кто ему дорог, но… Князь обещал, что неповиновение не пройдет даром. Судьба отняла у него самое дорогое, и больше он в этом мире ничего не ценил так же сильно.

Когда заместитель начальника стражи вышел, унося приказ, князь остался один, тяжело опустился в кресло, откинулся на высокую спинку и долго сидел неподвижно, глядя перед собой и комкая край плаща. Он думал о том, что все повторяется. Сколько заговоров он раскрыл за эти годы? Пять? Семь, десять? Он перестал считать. Каждый раз — одни и те же предпосылки, одни и те же слова, одно и то же кармическое колесо. Шепотки в городе. Предательство. Арест. Казнь. И снова предательство. Он был частью этого колеса, и колесо вращалось, не останавливаясь, и он вращался вместе с ним, и не было этому конца. Однажды загнав себя в эту бесконечную череду перерождений, теперь он не мог из нее вырваться. Чтобы прервать карму, нужно сделать что-то по-другому… вот только — что?

Император Хуан Тайцзун был уже немолод, когда третий принц Хуан Юань появился на свет: поздний ребенок, рожденный не от императрицы, а от простой наложницы. Матушка была тихой, хрупкой женщиной из обедневшего чиновничьего рода — отец искренне любил ее за красоту и добродетель, жениться на ней уже не мог, но взял ее в наложницы незадолго до своей болезни. Пока матушка была при отце в почете, они жили хорошо, но император умер, когда мальчику исполнилось всего девять лет. Мать последовала за ним через два года — угасла, не выдержав горя и жестоких игр дворца. Сейчас Цао Юань почти не помнил ее облика, в памяти остался только запах — лотоса и магнолий, и всякий раз, когда он проходил мимо цветущего дерева магнолии, у него сжималось горло.