Страница 76 из 134
Чжоу Мин яростно сунул кисть в тушь и принялся писать иероглифы. Один за другим они ложились на рисовую бумагу, не каллиграфические, но тщательные, крупные, размашистые, резкие. Через несколько строк они будто успокоились, стали ровнее и мельче, и генерал, отложив кисть, легонько сжал виски пальцами, глубоко вздохнул и опустил голову на сложенные руки. Он почти ни на шаг не приблизился к ответу, еще и поссорился с другом — почему-то казалось, что Шуан Фан — это слишком простой ответ, и за этим стоит кто-то еще. Он думал, что Шуан Фан даже если и мог что-то сделать, то не по своей воле, а потому, что его заставили, запугали, чем-то пригрозили. Вот только чем можно запугать солдата, который был в страшных битвах, выходил живым из немыслимых передряг и всегда оставался спокоен и весел? Последнее время его будто подменили, и Чжоу Мин списывал это на волнение из-за происшествий.
…Чай в пиале давно остыл и потерял свой аромат, свеча в кокосовой скорлупе догорела, и длинные тени протянулись через всю комнату от приоткрытой двери до стола. Нагнувшись, чтобы не задеть подвеску, Шэн Тао на цыпочках проскользнула в комнату: Чжоу Мин ушел туда после обеда и больше не выходил. От ужина отказался, чай пить не стал, а вот теперь так и уснул, устало положив голову на скрещенные руки, прямо за столом. На его бледной щеке отпечатался след черной туши, и Шэн Тао невольно хихикнула. Но обстоятельства были совсем невеселые: она видела, как сперва из покоев генерала вынесли мертвую курицу, а примерно через час оттуда вышел донельзя сердитый Шуан Фан с гневными красными пятнами на щеках. Едва кивнув на ее приветствие, он вихрем промчался по галерее, со злости громко стуча сапогами, и исчез на другом конце дома.
Она попыталась разбудить мужа, но он лишь поморщился, и тогда она укрыла его одеялом и тихо вышла в галерею, но, обернувшись, еще немного полюбовалась спящим супругом. Он и так совсем не выглядел старым, а во сне казался еще на несколько лет моложе — разглаживались складочки у вечно поджатых губ и между бровей, и длинные ресницы бросали тень на высокие скулы. Шэн Тао с грустью думала: если бы она не была наследницей провинции Наньхэ, он бы никогда и не обратил на нее внимания.
То ли предательское украшение над дверью зазвенело и выдало ее, то ли скрипнула под ногой деревянная ступенька в галерею, — Чжоу Мин спал не очень крепко и вскинул голову от малейшего звука. Шэн Тао замерла на месте, даже ногу на ступеньку не поставила. Чжоу Мин усмехнулся и встал сам, тяжело оперевшись на край стола. Девушка тут же подбежала, уже не боясь шуметь, и подхватила его под локоть:
— Ты устал. Давай помогу.
— Я в порядке, — он попытался отказаться от ее помощи, но Шэн Тао отговаривать было бесполезно. Дойдя вместе с ним до постели, она все так же аккуратно помогла ему развернуть туго затянутый пояс ханьфу и улечься поудобнее. В темноте поблескивал один светильник у изголовья, золотистый свет скользил сквозь полупрозрачные занавески и мягко ложился на лицо и темную шелковую ткань.
Чжоу Мин устало прикрыл глаза, массируя виски двумя пальцами. Как он ни старался храбриться и показывать, что ему все нипочем, генерал оказался совсем не железным, и Шэн Тао, жалея его, сбросила туфли, присела на постель рядом с ним, поджав ноги от ночной прохлады, и, ласково опустив его руки, сама принялась разминать его напряженные плечи и шею, тонкие пальцы пробежались от подбородка до висков, продавливая акупунктурные точки над губами, под скулами, на висках. По лицу генерала наконец промелькнула легкая улыбка, он расслабленно откинулся головой на круглую продолговатую подушку и, поймав руку Шэн Тао, притянул к себе хрупкую кисть. От прикосновения его теплых обветренных губ она замерла, не зная, что делать.
— Иди ко мне, — сказал он наконец, и она юркнула к нему под руку, греться, а он накрыл легким покрывалом их обоих. Шэн Тао свернулась калачиком рядом, но не спала; он слышал ее старательно сдерживаемое неровное дыхание и ощущал тепло где-то у шеи. В ребрах еще отзывалась долгая глухая боль, но она была ничто по сравнению с тем, что он чувствовал. От распущенных волос молодой супруги легко и сладко пахло мятой и спелой сливой, в воздухе витал аромат чая и диких трав, а шелк покрывала скользил по коже, как легкий ветерок.
Чжоу Мин поднялся на локте и наклонился к супруге. Убрал ей за ухо выбившуюся черную прядь. Не увидел в полумраке румянца, но кончиками пальцев ощутил, как потеплели ее разгоряченные щеки.
— Шэн Тао, — проговорил он вполголоса, и ее имя само звучало как шепот и теплый шелк. — Ты все еще веришь, что наш брак — это маленькая ложь?
— Я думаю, что это большая ложь, — так же тихо откликнулась девушка. Ее маленькая рука прикоснулась к груди генерала, словно останавливая. — И что мы обманываем не только чиновников, но и друг друга, и самих себя.
— В чем же? — прищурился Чжоу Мин. Свеча играла золотистым блеском на его лице, тронутом горным загаром. Шэн Тао улыбнулась лукавым взглядом, демонстрируя очаровательную ямочку на щеке, и придвинулась к нему так близко, что он почувствовал прикосновение ее сухих и теплых губ на скуле:
— В том, что мы испытываем друг к другу. Ты мне нравишься, Чжоу Мин. Я не жалею, что согласилась выйти за тебя. Я ни о чем не жалею.
Сладко и горячо в груди разлилась волна радости и покоя. После всех переживаний, ссор и горечи обид это чувство согревало изнутри, как летний ветер после высоких перевалов. Она была рядом — такая маленькая, хрупкая и сильная, и от нее головокружительно пахло весной, и ее ладонь на его груди не только не останавливала, но и заставляла сердце биться чаще.
Рука сама собой скользнула к ее затылку, вынула шпильку из прически, пальцы запутались в черных волосах, и он мягко, но настойчиво потянул ее к себе. Ее глаза блестели, как звезды в черной воде, губы чуть приоткрылись, словно она хотела что-то сказать и не решалась. И рука, упирающаяся ему в грудь, вдруг поддалась, подпуская его ближе.
— Но я хотела спросить, — она вдруг замялась, и ее лицо тронул смущенный румянец. — Что ты сделаешь после того, как получишь власть в провинции? Ведь я буду тебе уже не нужна.
— Это неправда, — Чжоу Мин обхватил ее голову ладонями и развернул к себе. — Мы дали клятву и скрепили наш союз. Я обещал и тебе, и твоему учителю, что буду тебя беречь. Что он скажет Предкам, если увидит, что я недостаточно о тебе забочусь?