Страница 2 из 70
Глава 2
Есеня
Тусклый свет лампы слабо освещает кабинет. Дверь то и дело хлопает от сквозняка. На столе бардак: исписанные листы и фотографии полностью закрывают темно-коричневую гладь фанерной доски. Глаза устали, свет лампочки горит мутным пятном, заставляя буквы расплываться. Выпрямляю спину, вздыхаю и собираю кипу, стараясь соблюдать очередность. Надеюсь, Костылёв разберется. Его ждёт неприятный сюрприз, над которым я работала последние недели. Семёнов. Редкая тварь. Три маленькие девочки, расфасованные по пакетам и никаких вещественных доказательств. Знаю, что это он, чувствую, а доказать не могу…
Задерживаю руку над кипой, пальцы цепляются в край бумаги. Среди десятков снимков один словно сам выскочил из вороха — глянцевый прямоугольник с девчачьей косичкой, выбившейся из резинки. Ничего особенного: размытый фон, обрезанный кусок плеча. Желудок сжимается спазмом. Я возвращаю снимок в хаос, но изображение всё ещё светится в моей голове, как ожог на сетчатке.
Лезу в первую полку шкафчика, сбиваю с бутылки черную крышку и прикладываюсь губами к горлышку. Коньяк вязко катится по горлу и на секунду становится легче. Но стоит прикрыть глаза — я снова вижу эту косичку на фоне ярко-зеленой травы. Опускаю лицо в ладони. Я не хочу отдавать это дело Костылёву, не смотря на то, что судьба Семёнова уже решена.
И ради чего? Ради взрослых, пузатых «крестиков»? Говорят, всех жертв одинаково жалко. Нет, не одинаково. Зная мужскую природу, возможно, каждый из них это заслужил.
Я уже успела ознакомиться с новым делом. Очень мутная история. Очень мутный Корнев. Получил пожизненное только благодаря своей глупости. В первых двух эпизодах на него вообще ничего нет, в последнем — доказательства очень сомнительные: только биллинг, показывающий, что в момент совершения преступления его трубка светилась рядом. Зато он отлично наследил в деревне, там полный комплект. Так и связали в серию.
Он подписал признание и взял на себя первые два убийства. Черненко клянётся, что из Корнева ничего не выбивали, тот сам очень активно сотрудничал со следствием, рассказывая подробности и детали убийств. Говорит, он вообще очень общительный и улыбчивый. Казалось бы, очевидный серийный маньяк, убивает только мужчин, женщин и детей — не трогает, с наслаждением хвастается заслугами, жаждет славы чистильщика. Но четыре — это очень мало, особенно, когда первые два эпизода выполнены почти профессионально. Разный почерк, разный способ, и никакого мотива. Почему взял на себя? Сколько человек работает? Почему три года, которые он сидит, новых «крестиков» не всплывало. Откуда на последних его ДНК? На «тверском» нашли его волос и обломок ногтя. Надо проверить список людей, которые ездили на свидания к Корневу.
Болдин в бешенстве, боится, что со дня на день ему прилетит по шапке за то, что взяли не того. Очень сомневаюсь. У нас специальный отдел и почти неограниченные полномочия, сильно отличающие следователя по особо важным делам от рядового сотрудника. С Болдиным у нас особая связь, он многое мне прощает, я росла на его глазах, мой дед был его руководителем, пока с почестями не ушел на покой. Александр Иванович занял его место.
Кидаю папку на стол Костылёва, гашу лампу и выхожу из кабинета. Коридоры пусты, только из кабинета Сорокина выбивается тонкая полоска света под дверью. Прыгаю в старую Ауди и первым делом лезу в бардачок, на пол валятся пустые стеклянные флаконы. Дерьмо! Мне казалось, должен был остаться хотя бы один. С психом завожу двигатель. По пути нет ни одного круглосуточного магазина, но дома должна быть водка.
Губы прикладываются к холодному стеклу, делаю пару больших глотков, закидываю в рот шоколадную конфету и плетусь в душ. Горячая вода прокатывается по телу, смывая с меня остатки грязи и чужих запахов. Закрываю глаза и активно тру ладони, будто пытаюсь стереть с себя чужие преступления, в голове несутся картинки: косичка, тонкое серебряное кольцо на сером пальце, трава, маленький кроссовок, крест на лбу, начерченный кровью. Кутаюсь в полотенце, делаю ещё пару глотков огненной жидкости и валюсь в кровать. У меня есть два с половиной часа до будильника. Хорошо, что я давно перестала пьянеть.
Но удается поспать не больше часа. Посыпаюсь от настойчивого звонка моего телефона, он будто звучит из глубины моей головы. Морщусь, прочищаю горло и смотрю в экран. Черненко. Ну твою мать! Что тебе не спится, через пару часов увидимся!
— Да, — гаркаю хрипло.
— Есеня, — тревожно говорит Черненко.
— Ну?
— Семёнов повесился…
Я мгновенно просыпаюсь, подрываюсь на кровати, совершенно забыв про усталость и улыбаюсь, как счастливая идиотка.
— Да ладно? — произношу восторженно.
— Угу, — расстроено мычит Черненко, — В записке во всем признался.
— Отлично! Давайте это отметим!
— Есень, — со вздохом произносит Рома, — Он себе крестик на лбу нарисовал…
Сердце пробивает тяжелый, глухой удар.
Губы распахиваются.
— Я ещё не ложился. В лаборатории. На колпачке шариковой ручки, которой он признания писал — отпечатки.
— Корнева? — спрашиваю хрипло.
— Да…