Телохранитель

В серьезных отношениях я был дважды: с семнадцати до девятнадцати и с двадцати одного до двадцати трёх, но таких эмоций не испытывал. А потом — депрессия из-за пустого смысла бытия и контракт. По моим подсчётам, Пуля примерно в это же время вышла замуж. Совсем рядом, в Геленджике. Вера рассказывала мне о том, что на свадебных фотографиях мама выглядела как настоящая принцесса. В Новоросе довольно тоскливо, я часто ездил к друзьям к Геленджик, между ними меньше сорока километров, и видел много красивых принцесс в свадебных платьях на набережной. Они очень любили устраивать фотосессии на яхте или просто кататься с гостями, выходя из бухты в открытое море. Я ушел служить только поздней осенью, так что, возможно, одной из этих невест была Пуля. Меня затянуло почти на десять лет, немыслимый срок для участия в боевых действиях. Я удивлялся, что меня так и не прикончил свинец, но видимо, моя судьба найти покой совсем от другой пули.

Голос диспетчера объявляет посадку, чемоданы уже в женских руках. Блондинка в принципе смотрит сквозь меня, будто я часть декорации, Клара сдержано кивает, прощаясь. Вера подходит почти впритык, смотрит на меня снизу вверх и снова грозно тычет пальцем в пол. Слегка улыбаюсь, опускаюсь перед ней на корточки. Маленькие руки обхватывают воротник пиджака, Вера протяжно вздыхает и хлопает длинными ресницами.

— Ты будешь по мне скучать?

— Да, — киваю я.

— И я по тебе! Не волнуйся, я привезу тебе подарки! Но если за это время ты найдешь себе другую девочку и будешь охранять её, я заболею и умру от горя!

Сдержано смеюсь, глядя в её черные и отчего-то обиженные глаза.

— Обещаю, что не буду искать себе другую девочку…

— И мальчика? — подозрительно щурится.

— Вообще никого не буду искать.

— Эх, Андрюша, — она тянется ко мне ближе и обнимает меня за шею, касаясь щекой моего уха, — Люблю я тебя, хоть с тобой особо не поговорить!

Смеюсь громче, прижимаю Веру к себе, но вдруг понимаю, что не могу так долго и крепко обнимать чужого ребенка, ещё и на глазах у её няни и родственницы. Вера звонко чмокает меня в щеку, собирается уходить, но я ловлю её руку и ещё раз прислоняю к себе.

— Прости меня, пожалуйста… — едва шевелю губами, уверен, она не слышит. Сердце тревожно бьется. Потом говорю в голос и отпускаю, — Хорошего тебе отдыха!

— Ага и тебе! Не балуйся! — Вера уже катит свой чемодан к терминалу.

Бляяяя. Я травлю отца этого ребенка. А Пуле вообще предлагал его убить. Наверное, эти мысли посещают меня от безысходности. Не знаю, смог бы я? Я никогда не убивал людей, только врагов, но все они агрессивные, опасные, но главное — безликие. Я не знал их имён, их привычек, я не знал их быта, не видел их детей, жен, родителей. Конечно же, они у них были, но на войне ты не думаешь о их душе и воспринимаешь человека только как боевую единицу. Не думаю, что я смог бы выстрелить в талиба, если бы рядом с ним стоял его ребёнок, даже если бы в этот момент он бы целился мне прямо в голову. Шереметьеву я целился только в член, чтобы он не трогал Пулю. Но как же мне её оградить, если он не может расстаться цивилизовано, не забирая у дочери мать, и при этом не навредить, не забирая у дочери отца?

Закуриваю прямо в тачке, редкие капли бьются в лобовое стекло, небо низкое и хмурое. Чтобы не слушать свои мысли, включаю стереосистему. Мне кажется, я ни разу ее не включал, привык ездить в тишине, под бормотание Веры. Уши настолько приучились к ретро, что случайно пойманная где-то современная музыка настораживает и напрягает слух. До меня в этой машине ездил Руслан, скорее всего сейчас загрузится его флешка.

Тяжело вздыхаю. Не понимаю, чего я ждал от мужчины за сорок? Никуда от этого уже не деться…