Страница 7 из 55
Глава 2
Глава 2
Глава 2
Эмма
Мне исполнилось двадцать девять в четверг. Дата выпала на конец квартала — время, когда даже воздух в «Корсаков Групп» пахнет авралом и спрессованными дедлайнами. Глупо было надеяться, что личный праздник прорвется сквозь этот график. Но я надеялась. Я точно знала, что смогу отметить хотя бы с тем, кого люблю.
Семь лет — это не просто срок. Семь лет — это семь декабрей, семь весенних грязей, семь раз, когда я меняла свой мобильный телефон, а он не замечал, потому что редко походил ко мне по личным делам. Все семь лет я ждала, что однажды утром он оторвется от экрана, посмотрит на меня так, будто видит не ассистента, а женщину, и скажет:
«Эмма, сегодня — только ты. Ни совещаний, ни папок. Только я и ты».
В это утро я проснулась в его постели. В его доме, где каждая вещь имела свой порядок и свое назначение, и я была частью этого порядка, как и положено идеальной помощнице. Глеб спал на левом боку, отвернувшись к стене. Одеяло сползло на пол — темно-синий кашемир, мягкий, как облако. Я натянула его обратно, накрыла ему плечо, стараясь дышать тихо, чтобы не разбудить.
Часы на тумбе светились зелёным: 6:47. Через тринадцать минут зазвонит будильник. Я знала этот ритуал наизусть: душ — ровно семь минут, завтрак — двенадцать, машина подана к 7:25. Я сама когда-то составила этот график, до секунды выверенный, как хирургический разрез.
Мне оставалось тринадцать минут тишины. Подарок судьбы.
Я встала первой. Босиком прошла по холодному дубовому паркету в ванную. Плеснула водой в лицо — ледяной, чтобы согнать остатки сна. Из зеркала на меня смотрела женщина, которой сегодня двадцать девять. Русые волосы сбились на одну сторону, под глазами залегла тонкая синева — след недосыпа и вечернего кофе. Я провела пальцем по скуле. Двадцать девять. Из них семь — рядом с ним. Шесть — в ожидании кольца. Два года — в ожидании разговора, который так и не случился. И каждая ночь — в ожидании, что он повернется и скажет хоть что-то, не касающееся отчетов и переговоров.
Кофемашина загудела, выстрелила паром. Я достала его чашку — маленькую, белую, с тонким золотым ободком. Нагрела её под струей кипятка, как он любил. Эспрессо, без сахара, крепкий, почти чёрный. Себе налила растворимый — дешёвая привычка, оставшаяся с первых месяцев работы, когда я ещё не знала, сколько ложек он кладёт, и боялась ошибиться даже в этом.
Пока кофеварка шипела, я стояла у окна. Осень в Питере — это бесконечное серое небо, мокрый асфальт и лужи в колеях, глубокие, как воспоминания. Солнце было где-то там, за слоем туч, но я уже забыла, каково это — видеть его. Я думала о том, что скажу вечером. Семь лет — это слишком много, чтобы молчать.
Я вспомнила, как все начиналось.
Семь лет назад, март. Слякоть, мокрый снег пополам с дождём. Я пришла на собеседование в «Корсаков Групп» в пальто, которое купила на стипендию ещё на третьем курсе. Оно было тонким, не по погоде, и одна пуговица болталась на нитке. Я подшила её утром, но нитка всё равно торчала белым червячком. Я помню, как стояла в приёмной перед зеркалом и пыталась запихнуть эту нитку под воротник, чтобы он не заметил.
Он заметил. Когда я вошла, Глеб скользнул по мне взглядом — быстрым, холодным, рентгеновским. Остановился на воротнике. Ничего не сказал. Только сел в кожаное кресло, откинулся и спросил:
— Кофе варить умеете?
Я моргнула, чувствуя, как краснеют уши.
— Простите?
— Кофе. Умеете варить? Предыдущая помощница делала такое пойло, что я выливал его в пальму. Пальма сдохла, — он сказал это абсолютно серьёзно.
Я не поняла, шутит он или нет. Решила не улыбаться.
— Я умею варить любой кофе, Глеб Владимирович.
— Проверим, — он кивнул на дверь. — Кофемашина в приёмной. Сделайте мне эспрессо. И себе тоже. Посмотрю, как вы работаете руками.
Я вышла. Руки дрожали — не от страха, а от странного напряжения, будто он смотрел сквозь стену. Я сделала два эспрессо, стараясь не расплескать. Вернулась, поставила чашку перед ним. Он взял, отхлебнул, прищурился. На секунду мне показалось, что сейчас он выплюнет и скажет:
«Дверь там же».
— Неплохо, — сказал он вместо этого. — Теперь про работу. Я плачу много. Но и требую много. Вы будете моей правой рукой. Это значит, что у вас не будет выходных, личной жизни и времени на маникюр. Если согласны — приступайте завтра. Если нет — дверь там же, где и была.
Я согласилась. Не из-за денег — их тогда хватало на еду и съёмную комнату. Я согласилась, потому что он смотрел на меня так, будто видел насквозь. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Что-то опасное. Что-то обещающее.
Первый месяц был адом в чистом виде. Он кричал, швырял папки, звонил в полночь с требованием найти контакты человека, которого я видела раз в жизни. Я спала по четыре часа, пила кофе литрами и училась читать его мысли. Через месяц он перестал кричать. Через два — начал шутить, сухо и колко. Через полгода я знала его расписание лучше, чем своё имя. А он знал, что в тяжёлые дни я кладу в кофе ложку мёда.
Я не помню точной даты, когда всё изменилось. Не было границы, черты, после которой мы стали кем-то большим. Это случилось постепенно, как привыкают к теплу: сначала — задержки допоздна, когда он диктовал письма, а я записывала, сидя на подлокотнике его кресла. Потом — ужины после переговоров, когда заказанная еда остывала, а мы всё говорили. Потом — его рука на моём плече, когда мы смотрели документы через один монитор. Пальцы сжимались чуть сильнее, задерживались на долю секунды дольше, чем нужно для случайного прикосновения.
Я помню ту ночь, когда всё случилось. Сделка с немцами. Переговоры шли до трёх ночи по видеосвязи — разница во времени. Когда экран погас, Глеб откинулся в кресле и потёр переносицу, закрыв глаза. Я собирала бумаги со стола, беззвучно, стараясь не мешать его тишине. Но он не спал. Он смотрел, как я двигаюсь. Я чувствовала этот взгляд кожей.
— Эмма, — сказал он вдруг.
Я замерла с папкой в руке.
— Да?
— Оставь. Посмотри на меня.
Я подняла глаза. Он смотрел иначе — не так, как смотрят на помощницу. Не как на человека, который сейчас начнёт диктовать список задач. Он смотрел так, будто впервые увидел меня без офисной униформы. Будто папка в моих руках исчезла, и осталась только я — растерянная, с бьющейся в горле жилкой.