Страница 50 из 55
Глава 19
Глава 19
Глава 19
Эмма
Свадьбу назначили на конец января. Глеб хотел зиму — «чтобы снег, как в тот день, когда ты пришла в мой кабинет в мокром пальто». Я не спорила. Я вообще перестала спорить с ним в те дни — он был так счастлив, что я боялась сказать лишнее слово и разбить эту хрупкую красоту.
За три недели он превратил подготовку в военную операцию: ресторан, цветы, оркестр, меню, список гостей — всё было расписано с той же скрупулёзностью, с какой он когда‑то готовил сделки. Только теперь он улыбался, обсуждая оттенки скатертей, и звонил мне по четыре раза на дню. «Как думаешь, пионы или каллы?» — «Пионы». — «Я так и знал». И я слышала, как он выдыхает с облегчением, будто я подтвердила что‑то важное не про цветы, а про нас.
Я собирала коробки. Мы решили, что после свадьбы я перееду в особняк на Крестовском окончательно, и моя съёмная квартира на Петроградской потихоньку пустела. Вещи, книги, папки, старые фотографии — всё перекочёвывало в просторную гардеробную, которую Глеб освободил для меня, выкинув половину своих костюмов. «Мне хватит трёх, — сказал он. — Серый, синий и тот, в котором я женюсь». Я рассмеялась тогда, но внутри что‑то дрогнуло: он отдавал мне пространство. Своё личное, мужское, защищённое годами. И делал это легко, будто иначе и быть не могло.
То утро началось с тишины. Глеб ушёл на встречу с подрядчиком по тендеру — я слышала, как заурчал двигатель его машины, как стих звук за воротами. Я сидела в гостиной на полу, разбирая последнюю коробку. Внутри были старые тетради, пара свитеров, которые я не носила уже года три, и — на самом дне — тот самый блокнот.
Потёртый, кожаный, с выцветшим золотым тиснением. Я купила его ещё в университете, на распродаже в маленькой лавке на Василеостровской, и не открывала лет пять. Кожа облупилась на уголках, корешок потрескался, но внутри страницы остались белыми, чуть пожелтевшими по краям. Я открыла наугад и замерла.
Страницы, исписанные моим почерком. Не деловые записи, не списки задач — мечты. Я забыла, что вела этот блокнот. Забыла, как в двадцать три года, через год после того, как устроилась к Глебу, я тихо, тайком, записывала, какой могла бы быть наша свадьба. Не его свадьба — моя мечта. Та, о которой я никогда никому не говорила и даже себе боялась признаться до конца.
«Платье: лёгкое, без кринолина, с открытыми плечами». «Цветы: полевые, не розы. Ромашки, лаванда, клевер». «Музыка: не оркестр. Скрипка и гитара. Что‑то живое, что можно потрогать руками». «Кольца: без бриллиантов. Что‑то тёплое, может быть, жёлтое золото». «Свидетель: тот, кто знает нас двоих. Если я когда‑нибудь решусь». «Танец: не вальс. Просто обниматься под медленную мелодию, чтобы никто не смотрел».
Я листала дальше, и пальцы начинали дрожать. Здесь были эскизы — неумелые, карандашом. Платье с открытыми плечами, которое я нарисовала, закрывая глаза на лекциях по макроэкономике. Здесь были засушенные ромашки, приклеенные скотчем между страниц — я сорвала их тогда в парке, возвращаясь домой после первой командировки с Глебом. Здесь был список гостей из восьми человек, где не было ни одного партнёра, ни одного инвестора — только мои подруги, его мама, пара общих знакомых. И ни слова об этом блокноте я не сказала Глебу за семь лет.
Семь лет. Я носила эту мечту внутри, как камешек в кармане, — иногда забывала о нём, иногда нащупывала пальцами и удивлялась, что он всё ещё там. Но ни разу не достала. Ни разу не показала. Потому что боялась, что он не поймёт. Что рассмеётся. Что скажет: «Эмма, ну какие полевые цветы? Это же несерьёзно». А может быть, я боялась, что он поймёт слишком хорошо — и тогда мне придётся признаться, что все эти годы я ждала не просто предложения. Я ждала, что он увидит меня настоящую.
Дверь хлопнула. Я вздрогнула и не успела закрыть блокнот — Глеб вошёл в гостиную, на ходу стаскивая шарф. Ворот рубашки был расстегнут, щёки раскраснелись от мороза, в волосах таяли снежинки. Он выглядел таким живым, таким моим, что у меня на секунду защемило сердце.
— Подрядчик — идиот, но я его дожал, — он бросил шарф на кресло. — Что у тебя там?
Он подошёл, наклонился через моё плечо — и замер. Я почувствовала, как изменилось его дыхание: стало глубже, медленнее. Он смотрел на страницу, где я написала«Танец: не вальс» , и молчал.
— Что это? — спросил он тихо.
— Старый блокнот, — я попыталась закрыть его, но он уже взял его в руки, осторожно, будто это было что‑то хрупкое. — Глеб, это просто…
Он читал. Медленно переворачивал страницы, и я видела, как меняется его лицо. Сначала любопытство. Потом узнавание. Потом — то, что я редко видела в нём за семь лет: растерянность. Чистая растерянность человека, который вдруг понял, что всё делал неправильно.
— Ты хотела полевые цветы, — сказал он, и голос его сел. — А я заказал пионы.
— Пионы — это прекрасно. Правда.
— Ты хотела скрипку и гитару. А я нанял джазовый квартет.
— Джаз — это наша музыка, ты же помнишь… Первый раз, когда ты пригласил меня в ресторан, играл джаз. Я тогда подумала: «Боже, какой же он старомодный». А потом полюбила это.
— Ты хотела открытые плечи, — он провёл пальцем по эскизу, и я увидела, как дрогнули его пальцы. — Ты хотела жёлтое золото. Ты хотела восемь гостей, Эмма, — он поднял на меня глаза, и в них стояло такое отчаяние, что у меня перехватило дыхание. — Восемь человек. А у меня список на сто сорок. Я всё сделал не так.
— Глеб…
— Я должен переделать, — он захлопнул блокнот и начал метаться по гостиной. Шаги были резкими, нервными, он теребил галстук, который так и не снял. — Я позвоню ресторану. Скажу, чтобы отменили банкетный зал, накрыли в малом. Отменю оркестр. Найду скрипача, гитариста — у меня есть знакомые в филармонии. Цветы — чёрт, цветы можно заменить, я найду полевые, даже если для этого придётся ограбить ботанический сад. Сколько у нас дней? Три недели. Я успею. Я всё успею, Эмма, я переделаю, я исправлю, я…
— Глеб! — я встала, поймала его за руку и развернула к себе. Ладонь у него была горячей, влажной, пульс бился под пальцами часто‑часто. — Остановись.
Он остановился. Дышал тяжело, как после бега, и смотрел на меня так, будто я была единственной нитью, которая удерживала его от падения.