Страница 47 из 55
— Я знаю, — я взяла его лицо в ладони, вглядываясь в его глаза. — Я тоже тебя люблю. Семь лет я любила тебя молча. Теперь я буду говорить.
Он коснулся губами моего плеча, спуская бретельку платья. Шёлк скользнул, обнажая кожу, а следом — тепло его дыхания.
— Скажи мне, если я сделаю не так… Если что-то…
— Глеб, — я прижала палец к его губам. — Перестань. Ты делаешь всё правильно. Просто будь со мной.
Он выдохнул — с облегчением, с дрожью, — и его руки продолжили путь. Медленно, словно он изучал меня заново. Платье упало, и его губы двинулись следом: по груди, по рёбрам, по животу. Я вздрагивала от каждого прикосновения, от каждого выдоха. Никто и никогда не касался меня так — как будто я была не просто телом, а драгоценностью. Как будто каждое его движение имело вес.
Он стянул рубашку, и я провела ладонями по его плечам, по груди, по старому. Я знала каждый сантиметр этого тела. Но сейчас оно было другим. Не бронированным, не непробиваемым. Живым. Моим.
— Можно? — спросил он, задержав пальцы на кромке моего белья.
— Можно, — ответила я, выгибаясь ему навстречу. — Можно всё.
Он начал медленно. Без натиска, без власти. Он плыл, глядя мне в глаза, и я видела, как расширяются его зрачки, как он сжимает челюсти, сдерживая себя. Он ждал моего ритма. Подстраивался под моё дыхание. Ловил мои стоны и отвечал движением — глубже, мягче, ещё.
— Ты ведёшь, — прошептал он мне в шею. — Сегодня — ты.
Я обхватила его ногами, перевернула. Он поддался — легко, доверчиво. Я оказалась сверху, и он лежал передо мной распластанный на белых простынях, с разметавшимися тёмными волосами и серебряными глазами, полными такого обожания, что у меня перехватило дыхание.
Я двигалась медленно, чувствуя его внутри, чувствуя, как каждая клетка моего тела поёт, звенит, дрожит. Я отпустила себя. Впервые в жизни я не контролировала, не думала, как выгляжу, не боялась быть громкой или неудобной. Я просто была — настоящая, беззащитная и сильная одновременно.
— Ещё, — выдохнул он, и его руки легли на мои бёдра, не направляя, а лишь поддерживая. — Пожалуйста. Ещё.
И я дала ему — и себе — ещё. Пока мир не сжался до одной точки, пока перед глазами не вспыхнул белый свет. Мой собственный крик сорвал тишину спальни. Он поймал мой ритм, приподнялся, прижал меня к себе, уткнувшись лицом в мои волосы, и взорвался следом, выдыхая моё имя снова и снова, как молитву.
— Эмма… Эмма…
Я рухнула на него, и мы лежали. Потолок плыл в янтарном свете. Я чувствовала, как колотится его сердце под моей щекой, и своё — такое же бешеное, такое же живое. Мы не двигались. Мы просто дышали — впервые за семь лет мы дышали в унисон.
— Ты плачешь, — сказал он тихо.
Я коснулась своего лица. Оно было мокрым. Я даже не заметила.
— Это от счастья. Не вытирай.
Он обнял меня крепче и не отпускал, пока слёзы не высохли сами, пока дыхание не выровнялось. Я уснула в его руках — тёплая, сытая, любимая всем, что было внутри меня.
Проснулась я от запаха кофе.
Солнце заливало спальню — яркое, зимнее, холодно-золотое. Снег за окном искрился так, что было больно глазам. Я потянулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах, — и замерла.
На тумбочке лежала бархатная коробочка. Синяя.
Не на подушке. Не у кровати. Просто здесь, рядом, словно ждала момента.
Я села, прижимая простыню к груди. Взяла коробочку. Открыла.
Сапфир. Глубокий, синий, как ночное небо над заливом. В белом золоте. Крошечные бриллианты по бокам. Я знала это кольцо.
Я надела его на безымянный палец левой руки. Оно село идеально — он знал размер. Он всегда всё знал.
С кухни доносились звуки: звон посуды, шипение кофемашины, его шаги. Я встала, накинула его рубашку и босиком, всё ещё ощущая на ступнях холодок забытых лепестков, пошла на запах кофе и сдобы.
Глеб стоял у плиты в одних домашних штанах, переворачивая оладьи. Солнце скользило по его плечам, по затылку с короткими тёмными волосами, по его рукам, которые колдовали над завтраком так, будто он делал это всю жизнь. Он не слышал, как я вошла.
Я разбежалась и прыгнула ему на спину.
Он охнул, пошатнулся — и тут же поймал меня, развернулся, обхватил, прижал к себе так, что мои ноги оторвались от пола.
— Ты что творишь, сумасшедшая… — выдохнул он, смеясь.
Я обвила его шею руками. Кольцо блеснуло на пальце, ловя солнечный свет.
— Оно на мне, — сказала я, запыхавшись от смеха и счастья. — Ты видишь?
Он замер. Посмотрел на мою руку. Потом на меня. Его глаза расширились, и я увидела, как в них загорается что-то, похожее на неверие.
— Ты… ты его наденешь? — спросил он хрипло.
— Я уже надела, глупый, — я чмокнула его в кончик носа. — Пока ты тут оладьи жарил.
Он уткнулся лицом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, отчаянно. Как моё собственное.
— Ты моя, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала.
— Всегда была, — ответила я. — Просто теперь ты знаешь.
Он уткнулся лицом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, — и моё собственное билось так же. Мы стояли посреди кухни, босиком на тёплом полу, в солнечном свете, в запахе кофе и сандала, и мир за окнами — весь мир — мог катиться ко всем чертям.
— Я больше никогда тебя не отпущу, — сказал он в мои волосы. — Никогда.
Я улыбнулась и прижалась губами к его виску, где серебрилась седина.
— Я и не прошу отпускать.